i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Второе письмо другу (часть 121)

А необычным в палате было то, что одной стены там не было вовсе. Стена, та, что напротив двери, полностью стеклянная. Небо за ней не такое темное. Набрался смелости, встал, подошел к стеклянной стене. И – оттолкнул ее вбок. Стена мягко отъехала в сторону. Свежий предутренний воздух хлынул в комнату. Это было чудо – целая стена от легкого движения мягко отъезжает. Комната фактически превращается в огромный балкон.

Я оперся на перила. Тьма быстро рассеивалась, убегала в даль, открывая внизу плотный ковер растительности. Вдруг в мертвой тишине рассвета зачирикала какая-то птаха. Смолкла. Потом снова. Вот уже две птицы подали голос. Их щебет - небыстрый, очень четкий, ясный. Такое впечатление, что хорошо промытый прохладной водой.

А потом чаще и чаще. Запело, защебетало множество птиц. Серый сумрак побежал вдаль все быстрее и быстрее. Отчетливо стали видны деревья. Картина приобрела четкость, выпуклость. И будто накрылась легкой кисеей красноватого света. Он густел, наливался, в нем появились проблески золота. Близился выход солнца.

Даль открылась. Открылась серо-розовой неясностью. Чувствовалось, что в этой неясности скрывается море. Слева просыпался гигантский Аю-Даг. Три дружины горного лагеря расположились прямо под боком Медведь-горы. Теперь она не была темной и таинственной. Все такая же огромная, она окрасилась скользящим розовым сиянием. Хорошо стал виден лес на ее крутых склонах, обвалы из гигантских камней, серо-белые оползни. В лучах еще не появившегося солнца вся прелесть, необычность одинокой горы стала видна очень хорошо. При дневном солнце все ее детали заметны не так отчетливо, все опять сливается в плотную зеленую массу. На рассвете Медведь-гора расслабляется, нежится, открывается взору в мельчайших своих подробностях.

Птицы шумели все яростней. Никто из мальчиков не спал. Все подошли к перилам, встали рядом со мной. Молчали, напряженно ждали чего-то необычного, главного.

И вот розовая кисея рассеялась. Она стала густо-красной. Но на мгновение. А потом мощно, неодолимо, прекрасно прорезались первые лучи солнца. Напряжение в душе, в теле стало невыносимым, сконцентрировалось где-то внизу спины. Лучи солнца множились, сливались в поток. Светило хлынуло в мир. Напряжение сжалось, словно стальная пружина, и вдруг освободилось, стало распрямляться. Невиданное наслаждение стало разливаться одновременно и в теле, и в душе. Это было уже не напряжение. Чувство ожидания исчезло. Душа наполнилась дикой, неземной радостью. Мысль не работала, в мозгах висело одно огромное слово: хорошо. По спине, по плечам, по затылку, снизу вверх неслись миллиарды золотых ласковых светлячков, остреньких мурашек. Они уносились в пространство, выхлестывая из темени. Изливалось легкое солнце Крыма. Самое прекрасное солнце на земле. В самом прекрасном месте. Внизу открылось невесомое голубое море.

Горн пропел подъем. Мы выстроились внизу, на костровой площадке. Глаза мои были широко открыты. Мне казалось, что я специально таращил их, чтобы обзор был больше, чтобы все, что вокруг, можно было пожрать глазами.

Дорогой друг! Это было настоящее опьянение. Я был пьян. Сильно глотнувший красоты мира. Мне было радостно все то время, что я был в лагере. До этого я ни разу не был в пионерских лагерях. Каждое лето сначала лагерь при школе, потом – Уральск. А тут в первый раз, да в какой лагерь! Самый лучший в мире.

Быстро приучились ходить строем. Речевки, песни, приветствия. «Дружина Хрустальная, хрустальная моя!» Времени свободного не было. С утра до вечера мероприятия – спортивные состязания, пионерская учеба, туристические походы. Мы были самые маленькие артековцы – 11-й отряд, так называемые «шпротики». Все – по восходящей, конкурсы и соревнования. Сначала внутри дружины. Потом внутри лагеря. Затем общеартековские, между лагерями. А всего в Артеке лагерей семь штук. Мне нравился лагерь «Морской» (конечно, после нашего, «Горного»). Небольшие, легкие корпуса на самом берегу моря. Зарядку жители этого лагеря делали прямо на крышах спальных корпусов, так было задумано архитекторами. Палаты распахивались на море, и всегда слышен прибой. Прозрачная морская вода - в нескольких метрах. Не ощущалась так хорошо близость Аю-Дага, как в Горном лагере. Зато прямо перед глазами вздымались две братские скалы – Адалары. Они, как два мощных клыка, вырывались из воды совсем недалеко от берега.

На шлюпках мы подходили близко к Адаларам, заплывали в прохладные гроты. Одна скала была чуть поменьше, во время войны ее бомбили немцы. Они будто бы узнали, что на этой скале партизаны прятали оружие. Честно говоря, мне не верилось, что такое фантастическое по красоте место было как-то связано с партизанами и войной.

К пятому классу я уже читал, конечно, Бориса Полевого и Вениамина Каверина. «Повесть о настоящем человеке» и «Два капитана». Видел фильмы про двух бойцов и Зою Космодемьянскую. В памяти осталось, как мучили Зою, как ее, одинокую, растерзанную, вели босиком по снегу. Беспощадно повесили. Война укладывалась в мое восприятие мира – восприятие клоуна Енгибарова. Четкость. Прямые линии. Черно-белые цвета. Одиночество. После того, что видел и читал, – есть война. На настоящей войне людей убивают. Падают с неба горящие самолеты, и летчики, с перебитыми ногами, ползут сквозь зимний лес. Бойцы огромной массой поднимаются в атаку, и их косят пулеметы. Партизан захватывают немцы и долго, мучительно пытают. И в России война – это холод, зима. Все белое. Война – это смерть. Все черное. При этом на войне людям не дают умереть легко. Они умирают в муках. Зое оставили только одно – умереть, не сдавшись. Одоление прежде всего самого себя.

Вот такие фильмы смотрели дети. Такие книги читали. Такова она, наша страшная история, если даже после цензурного отсева оставались такие страшные произведения.

Потом я узнал, что была огромная масса людей, которые ничего одолевать не хотели, как крысы, разбегались в разные стороны, забивались в темные, теплые щели, выжидали. Они не собирались гибнуть за какие-то идеи или даже за некую Родину. В поисках «темных щелей» они проявляли чудеса выдумки, изворотливости, ума, даже храбрости. Подвиг приспособленчества можно было сравнить с подвигом гибели за Родину.

А еще огромные массы народа принимали причины погибнуть просто, безумно. Они не хотели выяснять, верны ли те идеи, за которые их зовут умирать. Не желали думать, что такое Родина, что стоит за нее отдать жизнь. И что такое жизнь вообще. Просто война – это место, где можно умереть. Так умрем же! И миллионами перлись умирать что с той, что с этой стороны.

Все это никак не вязалось с солнцем, морем, огромными скалами, взметнувшимися из моря. Мы подняли весла над водой (суши весла!), нашу лодку тихо покачивало на синей воде возле прохладного глубокого грота, когда вожатый, сидевший на корме, рассказывал нам о бомбардировке одной из скал.

Я представил солнце, такое же ласковое, как сейчас. С солнечной стороны с ревом на скалу заходят черные самолеты. Летят бомбы. Брызжут камни. Кипит вода. Внутри сознания встала «моя» война – снег, фуфайки, пытки, смерть. Что здесь делала война? Как она могла быть здесь?

Единственный образ, хоть как-то соединивший эти две вещи, разъяснявший, что так может быть, была картина Дейнеки «Оборона Севастополя». Сами Адалары отнюдь не были веселенькими и смешными. Они были таинственными, даже грозными. Но не страшными. Скорее, какими-то великими и торжественными.

Скалы и война так и не уложились в моем сознании в одно целое. Сейчас, глядя на Адалары, я обязательно уделяю больше внимания той скале, которую бомбили.

Но в Артеке прекрасно слились две другие, несовместимые вроде бы вещи: Ленинская премия и архитектура. О том, что Ленинская премия – высшая награда страны, я слышал. Мельком, по радио, по телевизору. Здесь же эта премия нашла для меня реальное воплощение. Нам сказали, что те архитекторы, которые придумали здания лагеря, были награждены Ленинской премией.

Я видел, что такое «Ленинская премия», ежедневно. Хорошее это дело – «Ленинская премия», - думал я. Понятное. «Ленинское чувство», глубоко жившее во мне с уральских грамот и собрания сочинений Владимира Ильича, приходило в противоречие с этой легкостью лагерных построек. Но это противоречие было какое-то позитивное, рождало в душе только «плюсы». Посреди праздника под названием «Артек» это противоречие так и осталось. Не разрешилось оно и после посещения Севастополя.

Противоречие – между «енгибаровским» восприятием жизни и южным праздником. Черно-белая трезвость. Холодная трезвость. И цветное тепло юга.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments