i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Второе письмо другу (часть 116)

Я напился первый раз вином, не водкой. Был 78-й год, самое начало октября. Первый курс университета. Мы только что вернулись из-под Выборга, с картошки. Вечером, после физкультуры, Сережа Казаков объявил, что через час собираемся на Шевченко, 25, в нашей 307-й комнате. И через час в комнате были все. Сначала ящик вина. «Лидия». Довольно скоро начались танцы. Я вел себя весело. Лихость моя выразилась и в отношении к девушкам.

К нам на факультет принимали 50 человек. Люди бывалые. Из пацанов я был самый молодой. Не было еще и восемнадцати. 1 сентября, на первой массовой лекции по истории философии (это были древние греки, читала профессор Комарова), жадно оглядывал женскую половину нашего потока. Зрелище так себе. В основном старушки. Таньке Петровой, как я узнал потом, было почти под тридцать. Да и остальные. Впрочем, одна девушка мне приглянулась. Сейчас уж не помню, как ее звали, но вскоре выяснилось, что она тоже поступила сразу после школы, тоже медалистка, а папа у нее директор крупнейшего в стране Петрозаводского целлюлозно-бумажного комбината. Но тогда я про папу ничего не знал. Просто положил глаз. Решил – все, это – моя. Потом, с 15 по 30 сентября, было две недели сбора урожая. А вот в начале октября случился день рождения Казакова.

Первый ящик и плавленые сырки с хлебом кончились быстро. Появился второй ящик «Лидии», но судьба его мне была не очень ясна. Меня повело с первого.

Дорогой друг! Ты помнишь мою манеру плясать. Первый день рождения с плясками устроил я. В седьмом классе. У Игоря Ларина. Я только что вернулся из Москвы. Все в классе казались жадными до развлечений, но какими-то забитыми. Созревание уже началось, вы чувствовали, как изнутри вас «прет», но что с этим делать, еще не знали. Над всеми распростерла заботливые крылья Людмила Ефимовна, классная. А выше были еще более обширные, грозные крылья Тамары Константиновны. Ну а уж за всем этим хозяйством приглядывали строгие очи директора школы (пусть земля ей будет пухом).

По моей инициативе к Ларину пригласили девчонок. Набор был небогат, но зато девчонки были наши, надежные. Причем не самые уродливые, хотя на тот период, чисто конструктивно, выглядели они ужасно – тощие, длинные ноги, острые плечи и что-то смутное в районе груди.

Попили чай. Съели один торт. Потом второй. Ты, дорогой друг, помнится, нес какую-то хрень, а Иванчик, то есть Юра Иванов, по-лошадиному смеялся. Вот Ларин был молодцом. Он все понимал и не смеялся. Догадывался, что так продолжаться дальше не может. Но и что делать, тоже не знал. А я знал. Как учитель танцев из «Золушки», я должен был воскликнуть: «Танцы, танцы!» Но я молчал. Наслаждался твоей, дорогой друг, болтовней, ржанием Иванчика, смущением Ларина. А девочки, между прочим, чего-то ждали. Не только чая, лимонада и торта. Меня это несколько бесило. Знал, чего они ждут. Вот и предлагали бы сами. Всегда в важных делах мне приходилось лезть вперед. Впрочем, если бы вперед лез кто-нибудь другой, мне бы это не понравилось еще больше.

Наконец, я выдохнул: «Давайте танцевать». Лица у девчонок стали конкретно-вопросительными. Они ничего не сказали, но на лицах у них не было удивления. Выражения их лиц приняли выжидательный, бывалый характер. «Ах, заразы!» - подумал я.

Ты, дорогой друг, сразу заткнулся. Иванчик перестал ржать. Только посмеивался коротко, отрывисто: «Хмы-мы, хмы-мы». У девок лица стали уже агрессивно-выжидающими. Ну, естественно, при виде такого позора, какие у них должны быть лица.

Ларин, зараза, тут же нашел дырочку для действий. Хитер – и за меня, и как бы против. Он бросил на проигрыватель чудесную пластинку – «Bee Gees». Первая же песня «Holiday» меня потрясла.

Приглашать девочку на танец первому пришлось мне. Событие для ребят было великое – первые танцы с женщинами. Они-то в танцах, как котята, бросили – плывут. Десятками тысяч лет под бубен скакали. Самцы были нужны. Глазки, вздохи, движения плечиками – древний механизм заводится сразу. С пацанами – хуже. Не понимают сразу – чего от них хотят. Хотел пригласить Уличеву, но посчитал, что это будет слишком откровенно (Уличева мне нравилась с конца первого класса, первая все-таки была Танька Конкина). Да и какая Уличева, какие танцы, если в этот период я вел бурную любовную переписку с Таней московской. Я обнял Никифорову под мяуканье братьев Гибб. Обнял плотно, чтоб хорошо почувствовать, что у них там намечается в области груди. Голова к голове. Чтоб мои губы были рядом с девичьим ушком. Ну, и внизу, там, где ниже пояса, должны были иметься определенные соприкосновения.

Что касается нижней части, то допустимы были хитрые манипуляции. Нужно было прижиматься, конечно, и там, но знать меру. Вроде вошел в плотный контакт, до неприличия, до того, что представил юбочку и бедра – и раз, уже нет контакта, мягко отпрянул. Руки, опять же. Основное место их, конечно, там, в районе застежки бюстгальтера (все девчонки, между прочим, на первые новочебоксарские танцы напяливали лифчики, было бы что поддерживать!). Я пальцами должен эту застежку учуять. Но в момент, когда ты снизу слегка ослабляешь атаку, вниз, к талии, более того, к попке скользят твои руки. Не быстро. Как бы нехотя и медленно. С полным ощущением ладонями тела партнерши – под гладким шелком или под игольчатым шифоном. Надо и в ухо что-то шептать. Я обычно шепчу всякую чушь. Тогда шептал Ирине Никифоровой про шикарную музыку и гадал, где Ларин ее раздобыл. Ирка сказала, что в магазине «Турист». Она сама ее там сегодня купила. Стоимость – 70 копеек. Четыре песни. (Я купил себе такую же на следующий день.)

Помнишь ли ты, дорогой друг, тот позор, что сотворили вы тогда? Всю вашу постыдную трусость. Первый танец я вынужден был протанцевать в центре комнаты с Никифоровой в одиночку. «Holiday» закончилась. Зазвучала «New-York Mining Disaster 1941». Здесь вы стали шевелиться. На «To Love Somebody» рядом с нами (Никифорова, между прочим, была не против плясок только со мной) оказались Ларин с Лошкаревой. Потом вышли в центр зала Уличева с Иванчиком. Вроде, дорогой друг, ты последним решился на дерзкий план. На «I Cant See Nobody» танцевали все восемь участников торжества. Ты в первый раз в общечеловеческом плане легитимно держался за девушку в тот осенний вечер 74-го года. Была это, помнится, Майка Любимова.

Зрелище было жалкое. Вы топтались, как механические болванчики. Дебильные вытянутые руки. Никаких губок. Никаких ушек и мягких завитков волос. Девчонки – руки строго на плечах. Пацаны – руки железно на бедрах. Взгляд – твердый, отсутствующий. Девочки глядят в пространство пусто, с легкой досадой. Вы танцевали так всегда. И в 7-м, и в 8-м, и в 9-м классе. Только в 10-м классе Иванчик стал изображать что-то подобное мне. Вы же продолжали топтаться. И все же стало хорошо. Ярко светила люстра. Был накрыт стол. Девочки были принаряжены. И торжественные раскаты «I Cant See Nobody».

Я был в этих делах бесшабашный. Натанцевался – и забыл. Но по школе ходили разговоры про то, что я делал на танцах. То это была Наташка Калинкина, а в последнее время и Ирка Семенова, моя будущая жена. Мне казалось, что танцую смело, классно. Девчонки же шушукались: «Меня Моляков всю общупал. В конце же так прижал к своей груди, что я чуть не задохнулась».

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Между прочим

    В цехах, как мне показалось, намеренно уничтожаемого куликовского предприятия.

  • Между прочим

    В деловом ключе обсудили проблемы Ибресинского района с его руководством. Больная тема: отремонтировали районную поликлинику. Глава республики…

  • Между прочим

    Праздник праздником, но и у урмарских спортсменов есть проблемы и просьбы. Попытаюсь помочь их решить.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment