i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Второе письмо другу (часть 113)

Помнишь, дорогой друг, уехав в Ленинград, мы думали: «А как там ГЭС?» Приехав в город, обязательно посещали стройку. Да и чего ее посещать? Она шла, фактически, в городе. Глянь с обрыва – и вот она, перед тобой.

Со временем появилась вторая перемычка. Их сомкнули, вычерпали воду, и посреди огромной реки вскрылось дно. В этом подводном котловане в три смены кипела работа – возводилась уже главная, бетонная, плотина. Море огней ночью. Летом и зимой. Полгорода людей, в робах и оранжевых касках, тянули к небу гигантскую бетонную стену.

Когда пришел срок перекрывать реку, десятки КрАЗов, МАЗов и БелАЗов скидывали в сопротивляющийся, рычащий поток бетонные глыбы. Перекрыли. Видел собственными глазами. Это было чудо. 80-й год.

В 73-м, жарким летом, мы болтались на единственной перемычке, абсолютно согласные со строительством ГЭС. Ведь если бы не эти песчаные хребты посреди реки, то где бы все мы, пацаны и девчонки, купались сутками? Большая разница – купаться в какой-нибудь захолустной деревне, в речушке, по соседству с коровами, и на середине здоровенной реки, на преграде, на которой, в сотне метров, упорно трудятся бульдозеры и самосвалы. Вот эта «разница» делала из нас, из деревенщины, современных людей.

На перемычке в то лето я во второй раз столкнулся со смертью. Там было так – несколько шагов и – глубина, пропасть. Все время предусмотрительно плавал на гигантской автомобильной камере. Это было популярное средство развлечения на воде. Десятки черных блестящих камер – маленьких, больших – использовались ребятами для купания. Особо здоровые, в рост человека, камеры просто катили до места купания сначала по дорожной пыли, а потом и по песку. В нашей компании было несколько дежурных камер. Одна, самая большая, стянута толстыми канатами. Канаты умело сплетены посредине дырки. Можно было сидеть. Фактически получилась резиновая лодка. У нас и весло было маленькое. Катались в основном большие пацаны, такие как Артем Яклич или Юра Викторов. Но они не жадничали. Доставалось и нам.

И я поплыл. Греб веслецом, радовался. Артем вяло повернулся, сказал, чтоб я там осторожнее, не заплывал. И вновь уткнул голову в песок, задремал. Я отгреб метров 10-15. Хотел посмотреть, что там, за черным, толстым бортом «лодки». Видно было не очень хорошо. И я решил в камере встать, опираясь на сплетенные канаты. Пыжился, пыжился. Наконец встал. Оттого, что получилось, стал радостно орать и размахивать руками. Потерял равновесие и рухнул в воду. Привычно хотел дойти ногами до дна, оттолкнуться и подняться на поверхность, вынырнуть (плавал-то я хорошо). Рухнул в воду быстро, воздуха набрать не успел, а греб не вверх, а вниз, ко дну. А дна-то – нет! Нет и воздуха. Тут я и задрыгался. Ушло на это дрыганье много сил. В итоге на поверхность поднялся, а сил удержаться не было. В ужасе продолжал дрыгаться, тратя на это совсем уж последние силы. Выскочил с шумом и плеском на поверхность, всего на секунду, воздуха набрать не успел, но что-то хрипло, страшно, не по-детски вскрикнул. И все, пошел ко дну. Сил нет – но есть страшное желание трепыхаться. Нет воздуха, но есть желание орать. Из этих двух желаний проклюнулся ужас, что и есть, собственно, жизнь. Вернее, то, в чем мы живем, к чему движемся. Безмолвный великий океан. Я запомнил лик того, что объяло меня. Никаких воспоминаний, когда за секунду перед тобой проносится вся жизнь. Это было в первый раз перед смертью, когда меня чуть не сшибло грузовиком на ледяной, скользкой дороге. А сейчас – всеобъемлющий ужас. У него был цвет. Светлый, яркий, ослепительный. Тело сковало. Все, ты уже не в реке, а в великом пространстве, где ты – никто. Вообще никто. В собственной маленькой, несерьезной жизни можешь трепыхаться, двигать руками и ногами. Здесь твои трепыхания никому не нужны. Я ощущал этот ослепительный ужас. Чувствовал, что тело мое под его воздействием исчезло. Исчезли его физические границы. Осталось воющее напряжение. Оно было так велико, что я чувствовал это напряжение-бас. Оно было страшно, неприятно. Чужеродно. Не больно. Великое в тебе, но – не твое. Глаза мои выпучились. Я опускался все ниже. Коричневая темень воды превращалась в мрак. Мрак сливался с басовым ревом ужаса. Я был маленький. Долбануло же серьезно. По полной правде. Сломался моментально. В раздавленный рот хлынула вода. Мне казалось, что дышу, а я глотал воду. Все померкло. Сознание отключилось.

Очнулся на берегу. Меня вытащили не полностью. Ноги в воде. Ничего не понимал. Старшие пацаны возились надо мной. Младшие стояли, смотрели, встав в кружок. Лица у всех были далекие, напряженные и чужие. Артем что-то делал с моей грудью. Вроде нажимал на нее. Уж не помню кто – Викторов или Разумов – увидев, что я открыл глаза, сказал: «Ну и нацеловался я с тобой, Моляков, сегодня!» И тоже – лицо напряженное. Никакой радости.

Стал чувствовать. Болело горло. Во рту горечь. Тихонько текло что-то склизкое, вроде слюней, только более протяжное. Встал с песка. Тут же упал. Слабость в теле необычайная. Артем сказал: «Не дергайся, лежи». Положили под голову маленькую камеру. И разошлись. А собрались, когда меня вытащили, пацаны не только из нашей компании. Кто-то крикнул, что пацан утонул. Вытащили. Вот и стал собираться народ из других команд.

Спас меня Артем Яклич – высокий, сухой футболист. Любит он футбол. Давно ему за пятьдесят. Все такой же сухой, высокий. Бегает туда-сюда по Чебоксарам, хлопочет за очередную футбольную команду. Какой-то он теперь чиновник.

Артем услышал мой предсмертный хрип. Поднял голову, а от меня только легкая воронка и пузырьки. Туда, в это место, он и рванул. Поднырнул глубоко, раза два-три. Шарил в воде руками. Нашел мое тело с трудом. Потянул наверх, за волосы и руку. Было желание искать. Мог бы бросить. Просто ему стало страшно – Моляк и – мертвый. От этого страха родилось желание – искать, искать, не оставлять на дне, не отдавать Волге. Многих она, матушка наша, к себе забирает. А уж сколько пацанов и девчонок нашли успокоение в ее водах, трудно и сказать.

Лежал я, разбитый, на берегу довольно долго. С безразличными глазами. Тело было не моим. Басового гула не было, ослепительный свет померк, а тело безразличное и пустое. В мозг приходила память о том, «что» я видел и «где» побывал. Казалось – вот оно, то же самое, но это был уже не ужас. Память о нем. «Личико» это запомнил крепко. Крепче всего.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Неделя

    Его скрутило в понедельник, Мозги во вторник повело Туда, где лодочник-бездельник Сушил тяжелое весло. Шумели мрачно воды Стикса, Харон ленивый ждал…

  • Горнист

    Он преступник, он право имеет На суровый вердикт и на срок. Если казни лишат, он потеет, Столбенеет, как чуткий сурок. Преступление – это деянье…

  • Зыбкость

    Язык приводит нас к тому, Что нет высоких идеалов И истин нет, а потому Наш путь скривлен, мы видим мало. Мир – лишь фантазий коробок, Да и коробка…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment