i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Второе письмо другу (часть 110)

Так вот, Усатый попался на Володину пропаганду. Пил он водочку (и недурно пил) да собирался уезжать на Север, на заработки. Помню его пшеничные усы, мягкие голубые глаза. Прикроет их мечтательно и говорит: «Вот уеду отсюда на Север. Там-то я денег заработаю». Володька подначивал: «Уезжай, уезжай. Только зачем тебе деньги?» Подключался Игорь Лебедев, поддерживал Володьку: «А и вправду, зачем?» Игорь и Володька заговорщицки переглядывались, начинали раскручивать Усатого. Затевался спор, в котором я, выпив прилично, не участвовал, чуя его бесполезность.

Спорили и выпивали после работы. Выпивка делала спор терпимым. У меня начинались свои дела – я вместе с вращающимися калейдоскопами передвигался в сторону «черного человека». Спорщики не унимались. Усатый, масляно блестя глазами, вытаскивал Володькины книжки и статьи, которые успел прочесть. Некоторые фразы он подчеркивал, готовясь к разговору.

Почему в предсмертной пьесе Чехов начинает со слов Лопахина. Тот рассказывает какой-то горничной, как его лупил отец. По ходу «Вишневого сада» Чехов трижды дает Лопахину поднять эту тему. В каждом действии Лопахин вспоминает про детский мордобой. Если всякое ружье, висящее на стене, в конце обязано выстрелить, то что ж лопахинское ружье не стреляет?

Володя лыбится, пьянея, разворачивает пушечное «жерло» своего интеллекта; на разговор о Чехове. «Заготовок» у Володи множество. Мне, поддатому, приятно от того, что я знаю, в какой части Володиной души они располагаются. Еще приятнее и мне, и Лебедеву, и даже Усатому (хотя он ничего не понимает) знать, что не в «заготовках» дело. Просто с них, как с повода, начинает плыть Володина душа.

Чехов – так Чехов. Володя знает о Чехове почти все. А в пьяном блаженстве важно, чтобы повод был хорош. Чем лучше повод, чем дольше свобода от «черного человека», тем дольше будут крутиться валы душевного «калейдоскопа».

Валы «вращаются». Душа Усатого тоже полетела. Мы сидим в заводской каморке. Вокруг бумажки, чертежи, синяя калька. Мощно рокочет фабрика. Усатый в синей чистенькой фуфайке. Мы втроем грязные как черти. Лица черные от костровой гари, забрызганы мелкими капельками остывшего битума. На телах лохмотья, тяжелые строительные ботинки. Усатый с Лебедевым пьют водку. Мы с Володькой выпендриваемся. У нас две бутылки массандровской мадеры. Знаешь, что все кончится серым пространством. Сижу, молчу, сладко щурюсь на спорщиков. Володька поощряет Усатого. «Правильно, - говорит, - заметил «лопахинскую тему». Тому приятно. Закуривают «Стюардессу», а от «Опала», который предлагает Усатый, отказываются.

Чехов перед смертью рассказывает о себе устами Лопахина. Это его папенька жулик был. Старший брат Чехова, Александр, поведал. Семейка-то была еще та.

Бессмысленный разговор. Замечательно, что бессмысленна и вся наша так называемая духовная жизнь. Дикость беседы здесь, среди фабричной замасленности. Но в том, что люди позволяют себе ее вести (так страстно, увлеченно), особый шик. Роскошь. Бессмысленность рассуждений о Чехове в заводской коморке порочна. Аморальна. Нельзя допускать бессмысленности. Но вот же она есть. Она приятна. Оттенок разврата придает беседе выпивка. Выпивка позволяет одолеть условности. Бессмыслица становится возможной.

Усатый нас не обижал. Закрывал наряды «по полной». Мы понимали – в благодарность за беседы. Снимали с крыш старый рубероид, вывозили его на хоздвор, а оттуда его убирали самосвалы. Крыши покрывали заново. Битумные чушки рубили на хоздворе, забрасывали куски в огромный стальной котел и плавили. Черпаком разливали по бидонам и везли на электрокаре на фабрику. Там электроподъемником взволакивали бидоны с раскаленным битумом на крышу. Поливали чисто выметенную поверхность раскаленной мастикой. Сверху – слой рубероида. Потом снова битум. И снова слой рубероида. Работали в течение нескольких месяцев. Когда закончили, нужно было отметить. Послали Лебедева за «Киндзмараули», а я принялся жарить шашлык.

В 1983 году "Красная нить" заимела расчетный центр. Целый этаж административного здания занял заводской компьютер. Среди шкафов с катушками расхаживали бородатые молодые люди в белых халатах. Стены были украшены электронными распечатками, изображавшими Мону Лизу и Высоцкого.

К бухгалтерским мы не лезли. Любили фабричных девчонок. Знали их по именам. В цехах стоял грохот станков. Было жарко и влажно. Из тонких труб, опутавших цеха, распылялась водяная взвесь. Если бы не она, дышать было бы невозможно от пыли. Женщины бегали вдоль длинных машин, подвязывая, если нужно, оборвавшиеся нити.

Работа шла в три смены. К концу работницы уставали, в цеху не задерживались. Выходя из цеха, стаскивали косынки, расстегивали верхние пуговички халатов.

Трудились в цехах в основном молодые. Жили в огромном общежитии из желтоватого кирпича, располагавшемся рядом с фабрикой. На первом этаже общежития было кафе, в котором мы пили кофе с эклерами. Эклеры вкусные. Стоили 12 копеек штука.

Но были в цехах и женщины среднего возраста, и пенсионерки. Ходили нехорошие разговоры про женские общежития, в которых жили лимитчицы. Мол, не общежития, а бордели. Ничего такого мы не замечали.

Да, в заводской духоте женщины ходили практически раздетые. Без чулок и колготок. В тонких кожаных тапочках. В легких сатиновых халатах. Но фривольности не было.

В пересменках быстро находили собеседниц. Шутили. Часто разговоры приобретали просветительский характер. Молодежь их охотно поддерживала. Пожилые работницы присутствовали при разговорах, но, как правило, молчали. Однако разговаривать было некогда. Наговорились мы, когда устанавливали импортную технику. Отечественные станки убирали (они стояли в цехах с 60-х годов), а новенькие румынские и итальянские машины устанавливали. Вскрывали магнезитные полы, обломки вывозили на хоздвор. Заново заливали пол магнезитом под новое оборудование. И на это ушло несколько месяцев.

Третья большая работа на «Красной нити» - обкладка цехов кафельной плиткой. Поставили новые синего цвета станки и решили кирпичные стены украсить голубой плиткой.

Володька был вынослив. Среднего роста, сухой, стройный. Мальчишеская фигура. Любое дело доделывал до конца. Лебедев был против него слабоват. Выдыхался. Вместе со мной.

Бесстрашников рассказывал, какие деньги мы получим и где, когда заманивал на работу. Когда люди слышали о суммах, они балдели, не верили, что в Питере можно так заработать. Володя приглашал присоединяться. Некоторые присоединялись. Когда перекрывали крышу, с нами работали Ш. М. и его любовник, Олег, и Боря Вяхирев, да и ты, дорогой друг. Но всех вас хватало на неделю, на две. Потом вы исчезали, а мы продолжали работать. Уставали, валились спать прямо в грязной, ободранной раздевалке – в фуфайках и тяжелых от налипшего битума ботинках.

Питались на фабрике, в рабочих столовых. Их было несколько и располагались они прямо в цехах. Вкусно. Просто. 28 копеек комплексный обед. Белый мягкий хлеб – бесплатно. Володька форсил, брал два стакана сметаны по 6 копеек каждый. Вкусно ел ее с мягким хлебом. Говорил, что это у него еще с техникума привычка осталась.

Володька, перед тем как поступить в университет, окончил техникум при Ленинградском фарфоровом заводе. Был он спец по производству фарфоровой посуды. Работал на заводе в Ломоносове. Так что в физической работе знал толк. Взять ту же плитку. Сотни квадратных метров. Она до сих пор покрывает стены фабрики.

Хорошо! Я пьяный, в грязной одежде и чистый душой, рядом с черным стальным баком. Тлеют угли. Жарится шашлык. Октябрь месяц. Нарубленные куски блестящего битума (на них-то мы и сидим) и такой же черный тихий вечер. Вокруг хоздвора - забор. Высоченные тополя, теряющие листву. Мелкие звезды в вышине и гулко грохочущая фабрика. Возрастом лет в сто цеха.

Лебедев кричит, горячится, спорит с Володькой. Я помалкиваю. Если начну говорить, то поругаюсь. От этой мудрости мне хорошо-хорошо. Вот он, какой я молодец. Мог бы набузить, набедокурить, но нет. Дарю этот вечер друзьям. Пусть спорят. Все, что они говорят, – хорошо. Володя, посмеиваясь, что-то доказывает разгоряченному Лебедеву. Лебедев (он переоделся) в своем заляпанном плаще размахивает шампуром с недоеденным куском мяса. Володя говорит про какого-то Безобразова. Лебедев отвечает про танцовщицу Анну Павлову, сироту, и благородного барона Виктора Дандре.

«Да, воровал», - шумит Лебедев, - но так, ради любви». А Володька ему про Безобразова, мол, ничуть не лучше Безобразова Дандре. Любовь кончилась. Павлова-то пахала, а Дандре при ней жил. На дворе был ХХ век. Серебряный. Тут уж они говорили не о Павловой и Дандре. Слышались фамилии Розанова и Флоренского. Они приходили к нам сквозь сладость, идущую от любимого вина Иосифа Виссарионовича.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments