i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Второе письмо другу (часть 108)

Я, дорогой друг, никогда не курил. Просто в такие мгновения неподвижно сидел, напитываясь субстанцией неземного. Тогда я был молод. Думал, что это и есть главное. Сейчас у меня нет сил, и это бессилие подсказывает, что в процессе пития главное не высшая точка иного приятия мира, а спуск с этой горы.

Володька и Игорь курили. Все трое мы знали, что этот «хороший» момент наступает тогда, когда ты только что помнил и знал, сколько стаканов выпил (и это было важно!) и вдруг - позабыл. Ты уже не помнишь, сколько их, стаканов, было. Начинается период твоих и только твоих «гениальных» мыслей, которые другими в качестве гениальных отнюдь не воспринимаются. Дело доходит до тяжелых обид. Даже до драк. Что это такое? Все, ну буквально все, высказанное тобой, принимается «в штыки».

Люди попроще доходят до убийств. Это когда не нравятся не только мысли, но и сами их создатели. Они не нравятся настолько, что их лучше пырнуть ножом, ударить утюгом или табуреткой. Чем маловоспитаннее человек, тем естественнее для него простая мысль. Если человек тебе неприятен, то почему бы не выключить его. Навсегда. Нынче таких уродов развелось – пруд пруди. Они и протрезвев скажут, что козел, которого замочили, того стоил. И ведь по большому счету стоил. Потому что, если бы придурок чуть запоздал с ударом табуреткой по голове, то тогда получил бы удар сам.

Это вопрос компании. Вопрос темы, а самое главное – качество разговора. Там, где речь идет о полном неприятии собутыльника, то это уровень в основном водки. Или спирта.

Мы же пили хорошее вино. «Киндзмараули» сменяло «Мукузани». У нас были и темы, и качество их обсуждения. При «спуске вниз» мы умели сказать себе: стоп. У нас хватало на это сил. Что есть молодость? Это твоя сила прекратить кайфовать.

Я прекращал высказывать «гениальные мысли», когда мозг мой посещала мысль, что Лебедев несет чушь. Про женское причинное место и про тайное место Пушкина, которое тот сознательно выставлял напоказ. Мол, у меня есть, а у вас, сволочи тупые, нет. Не умеете вы писать гениальных стихов. За эту наглость и бесстыдство его прихлопнули. За величайшее откровенное бесстыдство – современный русский литературный язык.

На «пушкинской пьянке» я начал было вспоминать про «Маленькие трагедии». «Моцарт и Сальери». Шесть страничек всего. Моцарт говорит у Пушкина, что играл на полу со своим ребенком. Пришел черный человек. Заказал «Реквием». И Моцарт тотчас сел этот «Реквием» писать. Веселюга, гений Моцарт не откладывает на потом. Писать же садится сразу. В Бога он вряд ли верит. Пушкин тоже не особенно. Пушкин смерти вроде бы не боялся. Опасался. Она была ему интересна. Его больше интересовал страх за «Сашку и Машку». Моцарт сел сразу писать, потому что тут не Бог. Тут судьба, рок. Сальери убил, потому что Моцарт «сразу сел писать». Так вот просто - побоку радости и заботы. Легкость перехода. Ты легко переходишь к творчеству. Ну а я легко тебя уничтожу. Ты легок в творении, а я легок в смерти. В твоей смерти.

Тут я согласился с Лебедевым. Знал Пушкин, что творит. Не о стихах речь. Он знал, что своими писаниями творит с людьми. В холодном осеннем Болдине написал, что и люди вправе с ним сделать то же. Они вправе легко убить его. Поскольку по творческой линии слабы, то пойдут по привычной – уничтожить, собаку. Как один пропойца убивает другого. Накачал их стихотворец ядом стихов, невиданных, великолепных, сам напоил до безумия. Знал, что плохо поступает. Они его в помутнении и грохнули. Ему же это было ни хорошо, ни плохо. Написал: гений и злодейство несовместимы. Поза. Прикрытие. Все то же отравление простодушных своим волшебным ядом. Знал прекрасно – совместимы они. Еще как совместимы!

Привычным для себя способом Пушкин выяснял свои отношения с судьбой. В «Пиковой даме» - та же тема судьбы. Герман поражен судьбой. То ли старуха, то ли три карты.

Всё русские знаки. Про мир этот бренный. Чего другие не видели. Не постеснялись другим людишкам такое показать, что те в своих самых бесстыже-смелых фантазиях не придумали. Три романа Толстого. Три пьесы Чехова. Да три романа Достоевского (шинель Гоголя сшита из материи Пушкина). В общем, всё. А так по Европе вдарили, что оправиться та, бедненькая, до сих пор не может. Не оправится. Потому что после этих романов и пьес другой стала.

Говорят, цивилизованные люди боятся русского дикого медведя. Ни черта они «медведя» не боятся. Просто Достоевского внимательно прочитали.

Что же касается «черного человека», то есть судьбы, так нам впору о своем «черном человеке» подумать. Например, о том, как пьяное естество с этим «черным человеком» взаимодействовать будет.

К моменту, когда я произносил слова про «черного человека», никакие пласты во мне не «перемещались», приятность спала. Открылось уже черное пространство. Открылось во мне. Бездонность, оформленная под меня.

Лебедев и Володька «отошли» на второй план. Что Лебедев со своим «физиологическим» Пушкиным? Вот он кричит все громче, распаляется! Что же меняется от этого? Вот мне – что от этого? От того, что жил Пушкин или Чехов. Что-то писали. Потом их читали. Может, поняли, о чем эти писатели рассказывали. Может, вовсе ничего не поняли. Но чувства – понимание или непонимание – остались. Потом интерпретируют не самих писателей, а свое чувство от их прочтения.

Вот я, даже если текст не нравится, писатель ни к черту, но начал читать, так будь добр, читай до конца. Какое-то впечатление останется. Впоследствии (так случается чаще всего) твое отношение к прочитанному изменится. А если не изменится, то пригодится в качестве «кирпичика» к какой-нибудь, пусть мгновенной, композиции из твоих внутренних чувств и настроений. Хоть не «кирпичиком», а тенью, но ляжет.

«Все сгодится!» - обреченно думаю я, хотя беспрерывно меняющийся калейдоскоп внутренних орнаментов мало что значит и мало кому интересен.

Напившись вина, ты наблюдаешь за внутренним цветным мельтешением. Красивые, но бессмысленные узоры роятся в голове. Поначалу их смена приятна, но с количеством выпитого растет физиологичность этого яркого представления. С каждым «проворотом» цветного полотна процесс тяжелеет, края «холста» касаются, а потом «карябают» внутренние поверхности головы. Потом и сердца. Полотно вращается все быстрее, все тяжелее выносить быстроту цветного мельтешения. Все проваливается вниз, внутрь сердца. Будто скорость переключаешь на велосипеде – с маленькой шестеренки на большую. Ногам вращать педали легче, но велосипед движется в два раза медленнее.

Сердце, эх, да что там, душа – больше, чем голова. Велосипедная шестеренка на первой скорости. Бешеный калейдоскоп словно с цепи срывается – ревет, ничего не разобрать, все быстро происходит. Но временно легче – подвал сердца огромен (куда там тесной голове с ее мыслями!). К мыслям-фрагментам цепляются огромные куски чувств, переживаний, что где – не разобрать. Оставленная в покое, пустая голова гудит. Этот гул нарастает, его тяжелая масса, как бетон, заливает голову. Нарастает давление. Сначала неприятно. Потом ясно, что пришла боль.

А в груди идет яростное вращение. Места много, но скорость меняющихся чувств-картинок начинает раздражать. Раздражение растет. Получается совсем нехорошо. Сверху, из головы, боль. Снизу, из груди, - раздражение. Пока они не встретились, еще можно сидеть и слушать Бесстрашникова и Лебедева.

Присутствуют и твои речи. Короткие и недовольные. Все меньше интереса быть понятым собеседниками. Все больше беспокоит «черный человек» - не человек даже, а пустота в тебе. Когда боль и раздражение сливаются в одно целое – ты замолкаешь. Это тяжело. Не сказать бы чего-нибудь ужасного. Изнутри же прет: «Ну и скажи обидное, жестокое, незаслуженное. Пусть обидятся. Пусть начнется драка. Что изменится? В пьяном виде всегда дрались. Будет продолжена богатейшая человеческая традиция». Мысль, что будешь что-то там продолжать в истории человечества, – противна тебе. Ни за что! Вино убеждает, что ты существо необычное, выдающееся. Привычное для человечества совсем не подходит тебе, великому.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Заметки на ходу (часть 460)

    В Москве генералы долбят стены. А долбит кто? Наши, из Чувашии. Оклеивают обоями с позолотой. Ремонт каждой квартиры должен делаться с согласия ЖКХ.…

  • Заметки на ходу (часть 459)

    Так же и с властью. Она, власть, после жизни самой по себе, жуткая приятность. Но - все вранье в человеческой жизни. Изначально – смерть. Потом…

  • Заметки на ходу (часть 458)

    Родня – она разная. Сейчас и не смотрят – родня – не родня. Плюют. Но в провинции это есть еще – пусть и плохой, но свой. Это все ужасно давнее.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments