i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Categories:

Заметки на ходу. Второе письмо другу (часть 106)

Дорогой мой друг! Мне теперь из-за случившегося инсульта пить нельзя. Да даже если бы было можно, то я бы не пил. До болезни, когда пил много, во мне назревало стремление бросить пить.

Тут говорят: «Ну не водку же. А вино! Красное сухое вино даже полезно». То ли подводники его пьют, то ли работники ядерных электростанций. Но я хорошо знаю, что такое алкоголь уже после. После того, как он устоялся и «обжился» в крови. Выпивка – прекрасная иллюстрация к правилу: за все нужно платить. Будто бы от выпивки удовольствие. Ради этого удовольствия и пьют. Зная прекрасно, что будет потом.

Конечно, есть некоторые, те, что разумные. Выпьют три рюмки – и спать. Или не рюмки, а бокала вина. У них деньги есть. Они могут себе позволить виноградного вина.

Денег у меня всегда было мало. Но, чувствуя, что белую тяжесть водки мне становится поднимать все сложнее, перекинулся было к вину. Сухую кислятину пить не хотелось. Хотя полусухое «Киндзмараули» в студенческие и аспирантские времена с Володькой Бесстрашниковым пивали от души. Выплатят тебе хорошие деньги на «Красной нити» - нужно отметить! Позиция принципиальная – никакой водки (хотя тогда как раз появилась «Сибирская»). Едем в фирменный магазин «Вина». Очень дорого. Но если решил сделать праздник, не скупишься. Бутылка «Киндзмараули» (настоящего, грузинского) стоила 11 рублей. Берем. Мы философы. Значит, и в питье должен быть смысл.

«Киндзмараули» – это Сталин. У Володьки отношение к Сталину было особое. Бесстрашников был, конечно, диссидент и жуткий книгочей. Но диссидент особый. Он сам себя считал, а я его в этом поддерживал, потому, что знал, что это так, умнее обычной советской дессиды. Гениальные актеры, веками работающие мастерами сцены, многолетние студенты, недоучившиеся из-за каких-то острых противоречий с научными руководителями. И еще – вечно пьяные поэты с потертыми бабами, не пожелавшими работать учителями рисования и русского языка. И вот те юноши, что вина не пили совсем, женщин остерегались, были тонкие, близкие к православию, мыслители. Ну и художники-абстракционисты. Под пивко.

Володька без этой публики жить не мог. Но крутился там исключительно ради самоутверждения. Все в диссидентстве низов скучны. Массой орут: советская власть – дерьмо. Сталин – злодей. «Мастер и Маргарита» - да! Юрий Бондарев – нет. Этого терпеть не мог Володька.

Ты помнишь, дорогой друг, его лукавый взгляд из-под очков. Сталин-то, конечно, дядя нехороший. Но таким нехорошим ему позволяло быть общество. Все, все: мандельштамы, ахматовы, пастернаки крутились возле него, писали про него оды. Булгаков чуть не описался, когда вождь звонил ему, бросился писать «Батум». Сел с женой в специальный вагон, чтобы ехать на юг, собирать материал о молодости вождя.

О, как вопили наши знакомые, почитатели Ахматовой и Цветаевой, как кидались они на Володьку за эти его рассуждения. Он же ухмылялся и по памяти цитировал Мандельштама: сначала стишок «про усищи и сапожищи», а потом его же прославление Сталина.

Не в Сталине дело, - говаривал Володька. Дело – в стране. Еще глубже – в нашем русском народе. Народишко тот еще. Смутные людишки. А этот грузин себя подставил, взялся водить этих людишек туда-сюда. Так получилось (а могло и не получиться), что выжил. Вокруг было много, конечно, различных шостаковичей (кстати, тоже повезло, выжили, и выжили неплохо). Какие-то сгинули. Кто-то в лагере. Кто-то от пьянки, как Олеша. Ну, и что из этого? – говорил Володька. Результат-то был? Был. Движение гигантского государства было? Было. Вопрос не в том, куда движение – вперед или назад. Факт остается фактом – было движение. Лодку, неподвижную лодку людской, российской истории качнуло. Многих подавило этой колеблющейся лодкой. Но зато и какие шикарные люди всплыли на поверхность!

Кстати, Сталин многих или пытался спасти, или спасал от неминуемой гибели. Не он виноват, что в Елабуге Цветаева не захотела работать посудомойкой. Повесилась. Так причем здесь Сталин? А Мандельштама по первому разу выпустили. Отделался недолгой ссылкой. Что ж, что всю эту публику, лихорадочно онанирующую на своих «тонких» нервах, иногда с трудом отскребали от столичных пивных. Пусть, подобно Бродскому, немного позанимаются сладострастным самоудовлетворением на лоне сельской природы. Хоть в Норинской. Хоть в Алатыре.

О, как ненавидели Володьку за эти рассуждения. Бывало и хуже. В начале 80-х появился в Ленинграде переводной сборник работ Карла Поппера. И началось: «Ах, Поппер. Ах, гениально!» Почему-то тянуло на попперов в основном уже созревших, сочных девиц. Вот это Володя любил. Сидеть в окружении сочных девок, свихнувшихся на очередном западном гуру, и щелкать их прямым, холодным презрением. Поппера (или Пола Фейерабенда) он, конечно, прочел. Ему была интересна реакция людей на эти новинки. Восхищение. И вот главное: процесс развенчания этого восхищения. Все заходятся от восторга. Но тут появляется Володька и начинает шерстить очередного любимца в хвост и в гриву. Крики возмущения, открытая ненависть к охальнику. Но при этом Володька – в центре. Все бурлит, пузырится вокруг него и его неодолимой презрительной усмешки.

«Сайгон» Бесстрашников, как ты помнишь, дорогой друг, не любил. Он забегал туда, но никогда не оставался надолго. Терпеть не мог мудрых волосатых интеллектуалов. Это они могли зависать в «Сайгоне» сутками, протяжно беседуя или картинно перемалчиваясь. Бесстрашников, в армейской куртке, решительно вбегал под своды кафе, заказывал двойной маленький, торопливо выпивал чашку и выскакивал обратно на Невский. «Несчастные люди», - говорил он мне о посетителях «Сайгона». - Я забегаю сюда ради кофе».

Меня бесила эта его «чашечка». Чувствуя в ней жеманство и отзвуки неизбывного Володькиного себялюбия, я говорил: «Не чашечка, а паршивая кружечка. А без «Сайгона» и ты не можешь». Бесстрашников не обижался. Ему были по барабану мои слова. Сказал парень и сказал. Что изменится-то? Ничего. И в следующий раз вновь повторялась эта самая «чашечка», хотя все помнят: никаких «чашечек» в Сайгоне» отродясь не бывало. Пили и кофе, и дешевый портвейн из-под столов из обычных фаянсовых кружек. Таких же, как в детских садах.

Беря «Киндзмараули», Бесстрашников говорил, что мы не будем пить за Сталина. Как можно пить за стихию? Мы будем пить вместе со Сталиным. Пьют же в церкви вино как кровь. И кровь не кого-нибудь, а самого Христа. Я возражал, что слишком негустая какая-то кровь у Сталина. Всего лишь «Киндзмараули». Ну и что, что Сталин его любил? Это в минус Сталину, а не в плюс. Слабак он на самом деле был, если любил такое слабенькое, кисловатенькое пойло. Мы же, помня об этом, продлевали этот «минус» во времени, как в церкви предположив, что это и есть кровь. Только Иосифа Виссарионовича.

Володя пресекал мое словоблудие нещадно. Вспоминал Шатова из «Бесов». Тот говаривал, что всякий народ силен, пока верит в исключительность своего господа. А всех других богов изничтожает. Пока идет изничтожение чужих богов ради сохранения своего, народ жив. А у русского народа богов нет. И Сталин не Бог, а убийца. Но именно оттого, что убийца, он и смог держать страну в собранном состоянии. Еще какое-то время. А сейчас – все, амба. Страна развалится на куски. Мы это будем наблюдать. Поэтому будем пить вино и поминать страну. Поминать, вместе со Сталиным, с последним человеком, которому это государство еще было нужно. Он, может быть, «оттуда» смотрит на нас с легкой грустью. С легкой, потому что сделать уже ничего нельзя.

Впрочем, вино было чудесное. Пили и по другим поводам. Темы были иные, не сталинские. Пили, например, по поводу любви. Здесь вступал в тему Игорь Лебедев. Светловолосый, полный, он входил в нашу бригаду. Рассуждал по поводу любви Александра Сергеевича Пушкина. Он окончил наш факультет несколько раньше нас, а после университета устроился работать библиотекарем. Целыми днями просиживал в Публичке и в Пушкинском доме. Его интересовал Пушкин.

Лебедев был беден и всегда весел. При встречах фонтанировал энергией, словами, потрясающими подробностями из жизни поэта. Он носил обширный черный плащ в жирных пятнах, треснутые посередине коричневые ботинки и тяжелый светло-синий шарф. При этом курил трубку.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment