i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 102)

В Саратове было тепло. Частный дом, в котором дядя Вадим снимал комнату, был деревянный и большой. В честь приезда дедули пили вино и ели арбузы. Хозяина дома видел. Мутный какой-то. Саратов - ощущение простора и воли.

В один из вечеров я, дядя Вадим и дедуля отправились в цирк. Цирк огромный, гастролировали артисты из Москвы. Все было как надо. Жонглеры. Канатоходцы. Акробаты. Клоуны. И эти клоуны сильно повлияли на мое дальнейшее отношение к жизни.

Мне казалось, что клоуны во всех цирках одинаковые – шумные, смешные, в разноцветной одежде и с накрашенными лицами. Дядька в смокинге объявил: «Клоун Енгибаров». Неожиданно погас свет, и стало темно. Ярко вспыхнул одинокий белый прожектор, выхватил ровный светлый круг посреди арены. А в центре – гибкий маленький человек в черном трико, слегка стилизованном под матроску. На голове - белый берет с красным помпончиком. Белое-белое лицо с красным резко очерченным ртом и огромными глазами.

Клоун начал двигаться. Он не кричал, не визжал, не хохотал. Грустно заиграла скрипка. На руках трико доходило клоуну до локтей. Ниже руки были открыты. В руках - одна-единственная роза. Его феноменально гибкое тело ясно говорило, что он должен кому-то подарить цветок. Но по ходу номера становилось ясно и другое: не очень он и хочет дарить. Клоун обращался к самому цветку. Он разговаривал с ним. Тело как бы обволакивало цветок, плавно текло вокруг. Вот роза на ковре. Клоун делает немыслимое. Он зависает над цветком. Тело абсолютно параллельно арене. Оно будто летит. Опора –две руки. Кажется – все, сейчас артист снимет свое тело с этого немыслимого парения в 20 см над ареной. Человек не может так долго держать тело всего на двух руках. Но – всеобщий вздох изумления – скрипка замолкает, и клоун остается висеть над цветком всего на одной руке. Тело не шелохнулось. Оно парит у самой земли. Освободившаяся рука медленно взмывает в пространство и начинает делать округлые движения. Уходит в сторону, залетает за спину, вытягивается вперед. Клоун кому-то машет. Потом рука подползает к руке-опоре. Легкий толчок. Незаметно рука меняется. Теперь та рука, что плавно летала по воздуху, - опорная, а опорная – свободная. Уже она плавно парит в воздухе – кого-то подзывает, а подозвав, гладит.

На перемене рук зал не выдерживает, взрывается аплодисментами. Люди не могут поверить тому, что видят. Но тут зал замолкает, еще более потрясенный. Клоун, вновь утвердившись на двух руках, плавно переводит тело в сидячее положение. Ноги, как стрелки часиков, неподвижны, нацелены вдаль. И – оп! Тело выводится на две руки, но теперь устремлено ногами вверх. Голова внизу, лицо артиста возле самого цветка. Белый луч света столбом уходит ввысь, в самый центр купола. Вновь тихонечко, грустно начинает играть скрипка. Возникает завораживающая картина. Внизу, как центр, алая роза. Все остальное – яркое, черно-белое – излучается в пространство этим цветком. Сначала, как язычок черного пламени, вытягивается ввысь легкий клоун. И – столб ослепительного белого света, бьющего прямо в купол, охватывающий пылающую розу и порожденного ею человека. Цветок, породивший человека. Породивший пламенем красоты.

Красота эпизода с человеком-горением и красной розой была неописуема. Смешного здесь не было, но красоту почувствовали все. Люди повскакали с мест. Зал будто раскачивался от аплодисментов. Стоял рев.

Клоун встал на ноги, поклонился. Свет прожектора исчез. Все погрузилось во тьму. Когда через мгновение цирк вспыхнул огнями, клоуна уже не было. Зал не унимался. Требовал артиста. Но конферансье лишь повторял: «Клоун Енгибаров». Сам Енгибаров уже не вышел.

Я был потрясен. Позже был и в московских (старом и новом), и в ленинградском цирках. Видел Никулина и Олега Попова. Но ничего подобного Енгибарову не видел уже никогда. Енгибаров кое-чему научил.

Внутри моей малюсенькой душонки, в моих мелких мозгишках копились образы и впечатления. Все только начинало «дышать», вздымались пласты моего бедного духа. Мир людей и природы проникал в черепную коробчонку, становился моим, становился чужим. Крепло, наливалось соком то, что тогда было осмысленным, очевидным, а потом, не переставая быть самым главным, опускалось в пучины подсознательного. Сверху валился и валился ворох новых мыслей, впечатлений. Откровенный мусор, глупость казались важными. А то, что было самым важным, вновь уходило из меня, растворялось безвозвратно. Но где-то же все это смешение жизни должно было происходить, вокруг чего-то вращаться. Наступил момент обозначения личности. Наступило мгновение выхода базовых чувств на уровне бесплотных, но живых мыслей.

Енгибаров этот становой шест «вбил». Белый луч от пола до потолка вошел в меня – от макушки до пяток. Три вещи – белое, черное, красота. Простота, четкость линии. Ничего цветного, пышного. Неброскость. Значительность. Серьезность.

В детстве мечтают кем-нибудь стать. Я не мечтал стать никем. После Енгибарова мне было интересно другое – привести всю внутреннюю, духовную наличность в соответствие с тремя вещами – белым, черным, красотой. Занимаюсь этим и сейчас. Вокруг все печально. Даже безысходно. Пора прекратить балаган под названием «существование». Но Енгибаровский шест тянется из глубины наверх, и я цепляюсь за него. Еще карабкаюсь, хотя шевеление становится все слабее.

Люблю черно-белую фотографию. И чтоб предметов было поменьше, а их формы позначительнее. Чтоб никакого мельтешения бытия. Как виды Нью-Йорка в фильме «Три дня кондора» с Робертом Редфордом и Фэй Данауэй.

Не люблю шумных компаний. Люблю одиночество. Люблю простоту в отношениях, хотя простота в отношениях сводится к тому, чтоб делали так, как тебе хочется. А люди к этому не склонны. Поэтому поменьше (максимально поменьше) людей.

Рациональность красоты, то есть ее опасность. Опасен для остальных – следовательно, рационален. Для себя. Ответ – окружающим это не нравится. Поэтому проще – быть незаметнее. Ты незаметен, когда необременителен. А ведь так нетрудно предусмотреть и сделать заранее те элементарные вещи, чтобы стать необременительным. Ведь эти вещи легко сделать. Простота, да еще вовремя (то есть заранее) – ведь это так изящно. Как на черно-белой фотографии. Как в пустынных фильмах Антониони.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Москва. 22 - 25 апреля 2017. 69

    Кофе-брэйк. Звучит нехорошо, напоминает «бряк». Можно сказать: «Рюмка-бряк» - это про пьянку. После окончания мероприятия С.П. поехал с Д.З. в…

  • Москва. 22 - 25 апреля 2017. 68

    Кому взбрело в голову вешать над входом в усадьбу электронные часы - красные, цифры мигают воспаленными углами? Сложную гармонию разрушает маленький,…

  • Москва. 22 - 25 апреля 2017. 67

    Идеология вызревает в почве людских отношений долго. Перегной мысли. Удобрения чувств. Она - красивый, но ядовитый цветок, распустившийся на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments