i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 101)

Когда дядя Вадим приезжал на каникулы, у него были подарки. Он не подпускал меня к любимым мелочам (значочки, ручки, сумочки), но на игрушки не скупился. Машинки, корабли, пистолеты, особенно сабли и кинжалы. Их я терял или раздаривал. Но дядя привозил новые. Привез пластиковый синий кинжал в ножнах. Я тут же заставил его взять пластиковую саблю и сражаться со мной. Я с кинжалом, он с саблей – мы шикарно сражались. Дядя времени на меня не жалел. Мы прятались друг от друга, бегали наперегонки, просто валялись на ковре или на диване. Это валяние мы называли – безобразничать. «Давай безобразничать!» - кричал я. Он валился на пол как подкошенный, я налетал на него сверху, и мы начинали бороться.

И еще он звал меня: «Поехали в парк, погуляем!» В парке были карусели. Одну я очень любил. Два серебристых самолета, расположенных друг напротив друга. У самолетов пропеллеры. Они крутились так, что превращались в два серебристых круга. Стоял рев. Пропеллеры тянули самолеты вперед все быстрее и быстрее. Тебя вталкивало внутрь кресла. Штанги, на которых были закреплены самолеты, отрывались от земли и задирались в небо. Самолеты носились по кругу высоко над землей. Я хватался за штурвал и чувствовал, что веду самолет.

Покупали билеты в летний театр. Бабуля водила меня в городской театр. Маме бабуля писала, что в театре я сидел, «как гвоздик», - весь спектакль все смотрел и слушал внимательно. Но, честно говоря, из этих походов в городской театр я ничего не помню.

А вот походы в летний театр запомнил хорошо. В основном это были концерты духовых оркестров. И – цирк. Видел я силача, который ложился голой спиной на дощечку, утыканную гвоздями. На него клали широкую доску, а на доску взбиралось несколько человек из зрителей. Силач – потный, лысый, пыхтел, но терпел. Потом вставал – и от гвоздей ему ничего не было. Играл он и гирями – подбрасывал, ловко ловил. Потом, после выступления, видел силача в парковом кафе. Он был одет в майку-сеточку, у ног стоял чемоданчик. Старый, сильно потертый. Силач пил пиво с раками, вместе с ним пили пиво мужики, потертые, как чемоданчик. Силач запал в душу. Вот этим невероятным переходом от удивительного к обыденному. Преображение, прямо перед тобой.

Бабуля повела меня в кино. Смотрели «Дорогу» Феллини. Бродячий циркач там был точно такой же, как в уральском парке. Такой же здоровый, лысый, в трико. В кино, правда, герой рвал цепи на потеху публике. И обижал маленькую Джульетту Мазину.

Цирковые силачи пронзили обыденностью чуда, его тусклой изнанкой. Всегда, если речь идет не о солнечной степи или о синем море, а о людях. Подлая мысль укоренилась – людские чудеса не нужны. У этих чудес – гнилая, серая изнанка. Чудеса даны природой. Созерцайте. А сами – не пыжьтесь. Расслабьтесь. Все чудеса – это огромные, заплаканные глаза маленькой Мазины. Во весь экран.

Чернышевский. «Что делать?». Читаю про спящего на гвоздях Рахметова, а представляю бродячего циркача Феллини и силача из уральского парка. Как-то несерьезно становится с одолением самого себя. За деньги. Потом – чемоданчик, пиво, обиженное маленькое существо.

Слушаю в Крыму, в Воронцовском дворце, пианиста Сергея Коржавина. Рояль старый, раздолбанный. Моцарт, Шуберт, Бетховен. Потом Коржавин с солисткой пьют в кафешке, под огромным платаном, вино…

Во мне живет еще наивная вера в чудеса. Связь Джульетты Мазины и Янины Жеймо из великой сказки «Золушка». Обе маленькие, беленькие, убогонькие. Но какие у обеих огромные лучистые глаза! Янина Жеймо с ее «Золушкой» - человеческое чудо!

Понимаю – правда не за героиней Жеймо, а за ее мачехой, за пронзительной и пронзающей Раневской. Себя сыграла Раневская, оттого мощно и получилось. За образом мачехи много чего скрывается! Одни пьянки с Ахматовой, в эвакуации, в Средней Азии, чего стоят!

Меркурьев, сыгравший отца Золушки, кто он перед Раневской-мачехой? Добренький, омерзительный. Бессильная доброта. Лучше всемогущее зло.

На «Дороге» мы с бабулей рыдали. Я, с силачами в сердце, и бабуля, жалея, наверное, Мазину. Уже тогда плакал по похороненному человеческому чуду.

Были с дядей на представлении гипнотизера в парке. Оно не задело меня так, как силач. Был человек – и превратился в деревяшку. Имитация смерти и возможность вернуться к жизни чудом мне не показались. Гипнотизер не попался мне с бутылкой пива после представления.

В парке дядя накормил меня шашлыком. Свинина – горячая, на шампуре, распространяющая острый уксусный запах. Понравилось. Потом меня рвало, шашлыка съел много, и бабуля ругала дядю Вадима за то, что он перекормил меня тяжелой пищей.

На Чаган купаться или в парк ездили на большом черном велосипеде дяди Вадима. Он сделал для меня на раме маленькое сиденье из фанерки, и я внимательно следил за передним колесом во время езды. Колесо было темно-серое, шина в рубчиках. Рубчики то сливались в одну сплошную массу, то вдруг проявлялись вновь. Дядя тормозил, и тогда рубчики на колесе превращались в рубцы, в глубокие шрамы. Они топорщились грозно, четко после движения. Потом движение возобновлялось, все вновь сменялось черно-серой массой.

Главное, что привозил дядя Вадим, были не игрушки. Главным были книги. У бабули с дедулей книг было довольно много – забит весь комод. Я копался в них, листал, рассматривал. Картинок там не было. Ничего интересного. Но нравился внешний вид книг, их запах.

Полное собрание сочинений Ленина. Не синее, последнее, а предыдущее, темно-коричневое. На обложке вытеснен профиль Ленина. Трогал овальное изображение, гладил его. Открывал обложки. Плотная желтоватая бумага. Видел на каждой странице мелкие знаки. Знаки разные, расположены по одному порядку, с большой аккуратностью. Достичь порядка в мельтешении черненьких значочков (буковок) было сложно (это я как-то понял сразу), но важно и нужно (увы, как знаю теперь, не всегда).

На первых страницах большие черные буквы. У Ленина к месту вкраплены красненькие вставки. Такую книгу приятно брать в руки, рассматривать, даже нюхать. Бурые тома сочетались с грамотами из семейного архива, с лавровыми ветвями, со знаменами. Единство стиля, который могут позволить себе великие государства. Свой стиль для государства – штука столь же дорогая, сколь и необходимая. Стиль – государство во внешнем восприятии.

Иногда бабуля давала подержать денежку. Приятные десять советских рублей. Я вытаскивал из комода книги, устраивал книжный завал и давал себе насладиться чувством солидности книги. Книги приятно пахли. Впервые держал в руках Вениамина Каверина «Два капитана» и «Золотую розу» Паустовского.

Путь к тайне черненьких крючочков был в умении читать. Мне читать было не нужно. Книжки читали бабуля и дядя Вадим. Дядя Вадим читал мне немного. Привезет книжку, мы завалимся с ним на диван и начинаем читать. Потом я засыпаю. И так до следующей книжки.

Для себя дядя читал много, запоем. Чтение отбирало от меня любимого дядьку. Я зову его играть – он читает. Требую, чтобы мы «побезобразничали» на ковре или на диване – он читает. А вечером уходит гулять, модный, с золотым самолетиком. Я не сплю и жду его. И – не дожидаюсь.

Читал дядя Вадим лежа. День, жара. Он в красных польских плавках, с кармашком на молнии и белым пояском. Лежит на диване, подбил под грудь две большие подушки-думки, расшитые бабулей. Думки светло-зеленые, с темно-коричневой бахромой. Так он лежит долго. Нога – правая или левая – согнута буквой «Г». Лицо неподвижное, напряженное. Раз, резкий шелест, страница перевернута. Потом еще шелест. И еще. И еще. Бесконечно. Резкий поворот с живота на спину. Думки теперь уже подкладываются под голову. Книга на груди, перед глазами. Снова периодический шелест. Потом опять поворот на живот.

Мне надоедает смотреть на напряженное лицо дяди Вадима. Начинаю клянчить. Дядя никогда не ругался на меня. Иногда все заканчивалось моей победой. Мы ехали кататься на велосипеде или начинали «безобразничать».

Дядя читал за обедом, за ужином, за чаем. Рядом с диваном стоял тазик с яблоками. Во время чтения яблоки поедались. Я читаю так, как дядя. У меня даже есть две думки. Яблоки – любимый фрукт. Потребляю тазиками.

Дядя должен был сообщать мне, что он читает. В память врезались два названия – «Собор Парижской богоматери» и «Госпожа Бовари».

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Сундучок зеваки. 124. Кода

    Может, скоро придут, чтобы грохнуть придурка… Что тогда доведется в ночи ворковать? Перед тем, как начнет острым ножиком чурка Мою шею и…

  • Сундучок зеваки. 123. Нежданный дуэт

    Бывает, играю немного На струнах усталой души, Вот струнка бежит, как дорога, В лесной, заповедной глуши. Мой внутренний дом не гитара, Но…

  • Сундучок зеваки. 122. Дорога номер «ноль»

    Скатаю клок переживаний В скрипучий жгут глухой тоски. Ни стонов громких, ни рыданий, Чтоб только ярость, как тиски Зажала сердце, и томленье Росой…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments