i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 100)

Случалось, дядя Вадим не брал меня на рыбалку. Кто-нибудь из его друзей появлялся в нашем дворе на двухместном мотоцикле. К сиденью привязывались удочки, дядя говорил, что мест всего два, и сажать меня некуда. Друзья уносились прочь, оставив во дворе клубы пыли.

Когда я уже ходил в школу, дядя научил меня водить мотоцикл. Я гонял по степным дорогам.

Дядя долгими летними месяцами не вылезал из командировок. Страна убирала хлеб. По степи шли потоки машин с зерном. Эти колонны нужно было организовать, сопроводить до элеватора или железнодорожной станции. Летом офицеры ГАИ были, что называется, «на ногах». Редко дядя заскакивал домой, мылся, надевал чистую рубашку – и снова в степь, на уборку хлеба.

В 75-м году дядя взял меня в степь. Больше месяца мотался с ним. Мы добрались до Аральского моря. Перекати-поле. Верблюды. Глиняные мазанки, вбитые по самые малюсенькие оконца в землю. Знаменательная поездка. На берегу Арала я ощутил красоту. Красоту, ложившуюся мне на сердце. Жара. Одиночество. Пыльная пустота под огромным небом. В вышине громоздились облака. Все ровно. Неподвижный конь возле деревянных жердей. Рыболовецкие баркасы, выброшенные убегающим от человека морем. Море серебрится далеко-далеко. Нескоро дошел до его кромки. В звенящей тишине, в распахнутом на все четыре стороны пекле направо и налево убегала тонкая ниточка, разделявшая твердый от соли песок и неподвижную воду. Я разделся. Побрел по легкой, прозрачной воде. Ощущал ее чуть-чуть, она ничем по температуре не отличалась от воздуха. Немного плотнее. Шел полчаса, час. Безмолвное серебро воды. Глубина – по колено. Лег на дно. Голову высунул. На многие километры – вода, и только моя голова торчит. Глупо, но интересно. Хотелось быть избранным. Никто об этом не знал, а если б узнал, то наплевал бы. Башка идиота с час торчала над Аральским морем. Позже, читая «Постороннего», внутренне помещал себя в среду Арала.

Это мне нравилось. Глупость, бессмыслица, а – хорошо! Так хорошо и страшно, что останется со мной навсегда. Об этом – никому ни слова. Только слышна заунывная домра.

Дяди Вадима давно нет на свете. Думаю, что похож на него. Дядя был одинок. Глушил это одиночество непохожестью на остальных, легкостью нрава, веселостью. Но веселостью не характера. Веселостью поведения, чтоб люди отстали. Шутишь, значит, выбрал удобный способ сосуществовать с людьми, которые тебе безразличны.

Дядя был не холодно туп или холодно умен. Он был просто умница. Повышенная эмоциональность, именно человеческая, та, что делает человека человеком. И эмоциональность эта была редкая, неповторимая.

Тут дедуля. Сына превратил в гаишника. Редкого человека – в строй. Говаривал дед: «Зато кусок хлеба всегда будет».

У дяди кусок хлеба был, только умер он, не дожив до пятидесяти. Может, пусть будет хуже со стабильностью, но лучше с продолжительностью жизни?

Дядя писал стихи. Тут – выбор. Дед, с его точки зрения, все сделал верно. И играл себе на мандолине после рюмочки.

Но я знаю, что и дяде было хорошо одному на Арале. Высунувшему голову из мертвой воды. Я люблю дядю, как люблю разве что жену, Ирку. Но Ирка – другая история.

Мой старший сын стал, конечно же, Вадимом, Вадькой, Вадюнькой. Несмотря на тещины протесты (она почему-то хотела дать Вадимушке дурацкое имя Герасик).

На Арал мы приехали в какой-то рыболовецкий совхоз. Вокруг были казахи (казахские рыбаки?). Желтоватые глинобитные домушки. Главные здания - из силикатного кирпича. На краю поселка, на жердях, сушились сети. Дядя Вадим решал какие-то вопросы в правлении. Я болтался в песках. Зашел в столовую. Вокруг – море рыбы. Но в столовой продавали рыбу завозную. Лежало что-то жареное на витрине. Надпись на ценнике: «Кех жареный – 12 копеек». В промтоварном магазине пустынно, жарко, мухи, еще шевелящиеся, облепили полоски клейкой ленты. На витрине большая кастрюля, на ценнике надпись: «Каструл». Средняя: «Каструлка». Маленькая: «Каструлычка».

Передвигались по Казахстану на автобусе «Лиаз», предназначенном для междугородных перевозок. Автобус проходил обкатку и возил человек десять офицеров ГАИ, среди которых дядя был главным. Они вроде бы оценивали качество грунтовых дорог. Или отслеживали кого-то на этих грунтовках. Автобус несся по степи. По сторонам либо бесконечная желтая нива, либо серебряный ковыль. Ночью в свете фар возникали стоящие, как столбики, сурки. Некоторые ответвления их нор выходили прямо на дорогу – аккуратные круглые отверстия, которые не мешали движению. Как только животные попадали в луч света, они мгновенно исчезали. Только что здесь стоял – и будто корова языком слизнула. На ночевку останавливались в аулах. Мазанки, врытые в землю. Над поверхностью дом выглядывает метра на полтора-два. А внутри просторно. Дом - глубокая яма, укрытая крышей. На улице жара, сухой ветер, а внутри прохлада. Мебели практически нет. Популярны сундуки и сундучки. Глиняные полы покрыты разноцветными кошмами. В углу комнаты – деревянное или глиняное возвышение. Все закидано цветными подстилками из шерсти. Там – спят.

Посреди комнаты – низкий деревянный столик. Подогнешь ноги по-казахски, сядешь за стол. Неприметные женщины несут арбузы, дыни, чай, лепешки, жесткую конскую колбасу. Женщины – в разноцветных платках. А поверх платков – круглые шапочки из бархата. Лица открыты. Мужчины одеты или в милицейскую форму (мы останавливались на ночлег у местных милиционеров), или в обычную гражданскую одежду. Обязательный элемент – мягкие черные сапоги. При входе в дом обувь снимается. Все в доме до удивительной степени грязное, сальное. Особенно кошмы. И огромное количество мух. Наскоро поев, выходил во двор. Во дворе мне и стелили. Засыпал быстро, хоть и лежал на каких-то деревяшках, под толстым ватным одеялом. В промежуток до сна смотрел в огромное черное небо, усыпанное звездами.

Однажды ночевали в яблоневом саду. Сад был такой же бескрайний, как казахстанская степь. Яблоки огромные, сладкие. С глухим стуком падали на землю. Будто невидимый сторож бьет колотушкой в азиатской ночи.

Просыпались рано. Пили кумыс. Ели горячие лепешки. И катили дальше. Столько мяса, как в ту поездку, никогда не ел. На остановках нас кормили не только арбузами. Ставили на костер большой черный от сажи казан. Раскатывали тесто. Из него нарезали длинные полосы. Забивали овцу (или барана – я в этом не разбираюсь). Ловко убирали с животного шкуру, изымали внутренности. Разделывали. Варили мясо, лапшу, лук. Получался вкусный, с дымком бешбармак.

У кочевых народов секрет вкуса – в мясе. Очень много мяса. Если бы мне дали столько свежей баранины (или свинины, или говядины), я бы тоже все готовил очень вкусно.

Посреди двора, среди разбросанных вещей – кастрюль, казанов, каких-то кожаных ремней – я сидел под хилым навесом из деревянных жердей, на нечистой кошме, и уплетал огромные порции бешбармака из алюминиевой миски.

В казахские туалеты не заходил. Боялся. Нечто ужасное. Уходил далеко в степь, в ковыли, и на горячем ветерке, одинокий и гордый, делал свое дело.

Так мы докатили до гор Алатау. Показалось - мираж. Потом было видно, что горы настоящие, и они голубые. Мы приближались из степи, а они наливались темной краской. Наконец, достигли Алма-Аты, чудесного южного города.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 104

    Распрощались с матерью. У В. - рюкзак. В него сложили еду, бутылки с квасом. Себе оставил рюкзак пустой, легкий. В. никогда не возмущается подобным.…

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 103

    Снились люди. Крым, Сочи - неясно. Просто пальмы, стрекочут цикады. Жарко. Вечереет. Окружили меня. Небольшую толпу возглавляет крикливая тетка в…

  • Питер. 2 - 7 мая 2017. 102

    У станции «Петроградская» легкое столпотворение. Хотя половина одиннадцатого вечера. Впечатление: вываливаются из Супермаркета, расположенного на…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments