i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 99)

Весной, в апреле 70-го (я учился во втором классе), мы прилетели в Уральск на свадьбу к дяде Вадиму. Гуляли на улице. Столы поставили прямо во дворе старого одноэтажного дома, где раньше жили бабуля с дедулей (со времени эвакуации). Народу было много. Родня с Надиной стороны. Ласковое солнце. Отец в белой рубахе – ворот распахнут, рукава закатаны. Мать в коротком кримпленовом платье, в белых туфлях, с перламутровыми клипсами в ушах. Танцевали все. Из проигрывателя неслось: «Лайла-лай-й-й, ди-лай-ла, лай-лай-лай-ди-лай-ла!» Тома Джонса. Были и Эмиль Хампердинк, Адамо, Муслим Магомаев. Дяди выписывал журнал с вкладышами, гибкими «сорокапятками» - «Горизонт». Оттуда и любимый Джанни Моранди, и сказочный Робертино Лоретти.

И «Битлз» я услышал раньше, чем на магнитофоне у Андрея. Одну всего песню –«Yesterday». А когда раздавались звуки мощной «Джамайки» с божественным голосом Лоретти, - танцевать выскакивали все. Позже, классе в седьмом, беспрерывно слушал шубертовскую «Ave, Maria» в исполнении золотого мальчика. А во втором классе готов был бесконечно слушать «Джамайку».

Плясали и по-русски. Отец привез на свадьбу (из Новочебоксарска в Казахстан!) свой перламутровый аккордеон. Дядя Вадим надевал большой черный баян. Дед брал мандолину. Они настраивались, потом выдавали по полной. Здорово плясали женщины. Платочки, плавные движения руками, даже взвизгивания. Мужиков, почему-то смущавшихся, вытаскивали в круг. Они постепенно «растанцовывались», особенно родня тети Нади. Мужики с ее стороны были жилистые, загорелые. Все комбайнеры да целинные трактористы. Резко выделялись их белые рубашки и яркие галстуки.

Отец пел, становился центром внимания. Гости не верили, что человек может так петь. Простые люди на свадьбе слышали настоящее пение, профессионально поставленный голос. Папа был деликатный человек. Понимал, не он на свадьбе главный, и ограничивался несколькими песнями и романсами. Только поддатый дедуля, после очередной песни, ударяя по струнам мандолины, громко говорил: «Вот такой у меня зять. Аллюра, три креста!»

Снова заводили пластинки. По двору, среди мазанок, скакала длинная змея хорошо выпивших людей. Плясали «Летку-енку». Гуляли два дня. Еще и на третий осталось.

С тетей Надей (как я стал ее называть) Вадим ходил недолго. Летом, когда шел с ней купаться на Урал, брал меня. Мы переправлялись на пароходике на противоположный берег и там, среди раскаленного песка и ленивого ивняка, бесились, играли в мяч, в прятки. Надя и Вадим будто бы боролись со мной, а я их "побеждал". Мы возились в песке. За Уралом много тихих стариц, заводей. Вода в них неподвижная, горячая. Набесившись, мы падали в эти озерки, перекатывались со спины на живот, потом играли в мяч прямо в неглубокой воде. Солнце стояло в зените. На противоположной стороне Урала торчали красные корпуса фабрики имени Землячки.

Надю подобрали Вадиму бабуля и дедуля. Очень скоро на той же лестничной площадке, на которой жили они сами, дядя Вадим получил каким-то образом квартиру (здесь сказалась власть деда). После того как все Дмитриевы перебрались в Новочебоксарск, Надя работала сначала нянечкой в детсаду, потом служила то ли сержантом, то ли прапорщиком в военной части, охранявшей «Химпром». У дяди Вадима было двое детей – старший сын Дима и младшая дочь Аня.

После смерти дяди Вадима семья распалась. Тетя Надя все упорней пила. У нее появились временные сожители. Из-за квартиры она полностью разругалась с Димой. Общается только с дочерью, Анютой, да и то редко. Мы живем рядом, я их всех давно не видел. Видно, выбор Нади оказался не очень удачным.

Дедуля ладил с сыном. Когда он пошел по милицейской линии, отец и сын зажили одной жизнью. Когда позволяла служба, садились в мотоцикл «Урал» (меня сажали в люльку) и уезжали. Миновав мост через Урал, мчались в степь. Дядя Вадим брал удочки, дедуля корзинку. В степи разбросаны мелкие озерки, окруженные колючим торном. Есть островки высоких тополей. Дядя Вадим знал озера, рыбалка была его страстью. Дед не рыбачил. Он отправлялся за грибами. Не знаю, что он собирал, но возвращался недовольный: «Что это за лес? Нет леса – нет грибов. Разве тополя – это лес?»

Дядя доволен был всегда. В озерках было много рыбы. Мы находили среди шипастых кустов спуск к берегу. Берег оказывался малюсенькой полоской сырой грязи. Мне давали удочку, нанизывали червяка на крючок. Быстро научился «чувствовать» удилище – ловко забрасывал крючок, не путал леску, поправлял поплавок. Ждать долго не нужно. Рыба сама перла. Поплавок дергался, резко уходил в глубину. Леска становилась прямой, безусловной. Она, как луч, вонзалась в коричнево-серую, сдающуюся перед ней воду. Аккуратно поднималась вверх удочка. Руки, удочку, леску наполнял живой трепет. Тек ток жизни, неведомой, скрывавшейся в глубине. Леска начинала «ходить», вслед за метнувшейся в глубину рыбиной. Весь мир – солнце, облака, небо, степь, озеро - начинал вращаться вокруг противоборства двух жизненных сил – моей и рыбины. Леска медленно бродила по воде. Дядя Вадим, увидев, что клюнуло, просил не суетиться. Он научил главному в рыбалке на удочку – чувствовать момент, когда тащить рыбу. И я тащил ее, плотно подсевшую на крючок, выделывавшую серебристые запятые над поверхностью воды. Удилище изгибалось, ток жизни превращался в какую-то «истерику». Если рыбина была большая, дядя помогал, ловко подставлял под нее сачок. Если рыбешка мелкая, то окуньков и карасиков ловко хватал свободной рукой сам. В конце рыбалки всю мелкоту мы отпускали в озеро. Но после того, как вдосталь ею налюбуюсь.

Дедуля уставал на работе. Рыбу не ловил, а набродившись в поисках грибов, заваливался в тени терновых кустов спать. Когда в степь ездила бабуля (я умещался вместе с ней в мотоциклетной люльке), то уху варили там же. Варилась мелочь, а потом в бульон клали куски свежей щуки. К ухе - свежие огурчики, огромные красные помидоры, лук, соль.

Пока дед «ходил по грибы», а мы с дядей рыбачили, бабуля лазила по кустам, собирала торн. В свежем виде он мне не нравился, сильно вязал рот, но бабуля делала из него вкусное варенье.

Выезжали на бахчу, расположенную на обрывистом берегу Урала. В августе поспевали дыни, арбузы, помидоры. Мне нравились дыни. Часто мы с дедом оставались на бахче. Раскидывали польскую палатку желтого цвета и ночевали.

По Уралу плавали катера, теплоходики. Дедулю знали, прямо с катеров приветствовали. Он говорил, что нужно привезти. В Урале была еще красная рыба. К берегу, деловито урча, приставал катер. Появлялось ведро осетров, сало, пшено, лук, соль, хлеб, пол-литра (чтоб дедуле лучше спалось).

Уху из красной рыбы дедуля готовил сам. Это была даже не уха, а просто осетры с небольшим количеством бульона. Костер, когда готовил дедуля, был настоящий. Никаких керосинок. Я жаден до осетрины. И сейчас ее люблю. Полная миска белого, с желтинкой под шкуркой, мяса. Никаких костей. Вкус плотный, поистине «белый». Из мяса вытягивал длинные хрящи, упругие, как пружинки. Не жевал их, а сосал. Одна миска. Вторая. Дедуля смеялся. Рыбы же целое ведро. Понимал, что третью миску мяса не потяну. Было обидно. Но и вкусно.

Дед ел уху, закусывал луком, выпивал большую кружку крутого чая и говорил мне: «Ну что, Игорек, пойдем в степь. Помолчим». И мы шли, молчали. Уходили далеко-далеко, до огромного степного заката. Ровная, в мелких трещинках дорога убегала между блестящими ковылями. От дороги не было усталости. Она - часть заката. А он огромный. В его зареве все становилось неважно. Малюсенькая усталость малюсенького человечка. Уставать было бессмысленно. Уйти в закат и умереть от усталости, ничего не почувствовав.

Во Вселенной есть места, где копится информация о пережитом, продуманном. Это и называют Абсолютом. Закат Солнца ничего не сообщает. Просто своим величием намекает, что хранилища такие есть. Чувствуй, думай, переживай – даром не пропадет, будет отложено.

Когда возвращались к палатке, было темно. Волны в реке успокаивались. Урал не был виден. В костре тлели угольки. Дед доставал мандолину, выпивал рюмочку-другую (рюмочка была железная, в чехле), наигрывал детские песенки. Я пел: «С утра сидит на озере» и «Мы едем, едем, едем в далекие края».

С утра уха превращалась в желе. Часть жидкости, что оставалась, становилась плотным бледно-мутным студнем. Трудно совать ложку. Вонзаешь ее, а она стоит. Дедуля накладывал студень, и с одной миски я наедался. Когда за нами приезжали, студня и рыбы оставалось много. Мы угощали приезжих.

На обратном пути дед с дядей Вадимом останавливались у пивной бочки. У них был металлический трехлитровый термос. Брали холодное пиво и вечером пили его с вяленой рыбой. Руки и губы жирно блестели, и стаканы с пивом брали не пальцами, а ладонями.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments