i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Categories:

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 97)

Я бы мог рассказать о чувстве пространства. О том, как происходило шаткое становление этого важного понятия. Пространство для меня сугубо индивидуально. В 65-м или в 66-м году дедуля предпринял обширное путешествие по Волге. Взял и меня. Плыли в Саратов проведать дядю Вадима, который был студентом Саратовского автодорожного института. Заехали в Новочебоксарск. В Новочебоксарске запомнился отец на стройке, в сапогах, в грязной робе. Он попросил рабочих, и они катали меня по глубокой глиняной грязи на тракторе. Строительное управление отца строило ТЭЦ для химкомбината, в частности, гигантскую трубу электростанции.

Понравился бульдозер. Большой, серый. В кабине грязно, пахнет маслом и соляркой. Вместо руля рычаги. Едет по такой грязи, по которой ходить невозможно. Еще волочит перед собой целую гору коричневой грязи.

Рабочий, катавший меня, показывал, как по мановению рычагов гигантская машина вертится кругами, вращается на месте то вправо, то влево. Я выглядывал из кабины, смотрел, как одна гусеница у трактора стопорится, а другая вращается, и трактор будто зарывается в землю. Потом легко выскакивает из ямы, которую сам же и раскопал.

Когда меня вытаскивали из бульдозера, я плакал. Хотелось кататься еще. Дедуля смеялся. Папа смеялся. Папа сделал со мной интересную штуку – он, смеясь, стал подкидывать меня на руках. При первом подкидывании у меня перехватило дух, плакать я перестал.

Помню троллейбус (никогда до этого не видел) и памятник Чапаеву в Чебоксарах. Вечером, когда дедуля с папой сели за стол, тихонько выбрался во двор. Погода была сырая. На мне были новенькие черные сапожки. Посреди двора – огромная глиняная куча. Как такую кучу может сдвинуть бульдозер? Забрался наверх и… утонул в глине. Полностью утопли сапожки. Хотел выбраться – утоп еще глубже, по колено. Оставалось одно – вылезать прямо в глину в беленьких шерстяных носках. Бабуля связала. Носки белые, грязнить невозможно. Да и жадность – сапоги-то жалко. Внизу кучи собралась праздношатающаяся местная пацанва. Стоят. Ржут. Показывают на меня пальцами. Бессилие. Глупость пацанов. Жуткая обида. Испытанное средство – начал плакать. Из подъезда показались веселые, раскрасневшиеся дедуля и отец. Отец в рабочих сапогах, в домашних штанах. Оба в белых майках. Перекинули ко мне по грязи доски. Отец подобрался, ловко выдернул меня из глины, передал на руки дедуле.

Из Новочебоксарска, на пароходе, мы отправились с дедом в Саратов. Пароход был двухпалубный, колесный. Назывался «Спартак». У нас каюта на двоих. Погода была ветреная. Шел мелкий дождь. Колеса парохода упорно шлепали, толкая его вперед. Мы попили чая с колбасой и хлебом. Дедуля лег и уснул.

Окно в каюте было большим, квадратным. Сверху приоткрыто. Мне не спалось. Я смотрел в окно, а потом встал и нажал на него сверху. Рама легко ушла вниз. Открылось отверстие, через которое вылез на палубу. На палубе, под окнами кают, в ряд стояли большие мешки – то ли с солью, то ли с мукой, а, может, и с сахаром. Пароход был и пассажирский, и грузовой. На первой палубе мешки шли в ряд, по кругу, под окнами кают. Выбрался в майке и трусах, на улицу. Сначала пробрался к середине парохода. Спрыгнул на железный подрагивающий пол. По лестнице спустился вниз. Там было большое помещение, в котором царила полутьма, а люди сидели на деревянных лавках, а то и просто на полу, на мешках и коробках.

Какие-то старухи. У них огромные короба, сплетенные из бересты. На пристани видел, что они волокли эти короба у себя за спиной, перекинув через плечи широкие кожаные лямки. На головах у женщин были платки, а поверх платков надето еще что-то, сплетенное из медных монет. Головные украшения из монет называются «тухья». Ниже шли вышитые белые рубахи. Узоры широкими цветными полосами спускались от горла вниз, а поверх были надеты красные и синие нагрудники, покрытые мелкими медными и серебряными монетками. Длинные темные юбки, а поверх – фартуки, украшенные скромно, но ярко такими же продолговатыми, по кромке, узорами. На ногах берестяные лапти, повязанные на белые онучи. Лапти (то, что они так называются, я узнал позже) заинтересовали. Ничего подобного не видел. Вид у меня нелепый. Довольно холодно, а я в трусах, да еще босиком. Надо скорее бежать в каюту. А я не бежал. Смотрел на эти самые лапти. Полутьма, клепаный металл, рядом тяжкая, но деликатная работа паровых машин, подрагивание теплохода и – лапти под тонкий звон монет. Одна старуха что-то крикнула мне на незнакомом языке, я словно очнулся, бросился наверх, а вслед слышался женский смех, дребезжащий, с какими-то взвизгиваниями.

Добрался до мешков, залез на них и тут выяснил, что выскочил с другого борта. Мешки тянулись вдоль окон, многие окна были приоткрыты, какое из них наше, я забыл. Пошел по мешкам, заглядывая внутрь кают. Окна были закрыты белыми занавесками. Потом пошло большое полукруглое окно. Внутри стояли столики, люди ели и пили. Рванул по мешкам вдоль большого окна быстро-быстро, чтоб те, кто сидел внутри, меня не заметили. Оказавшись на противоположном боку парохода, остановился отдохнуть.

Холодный ветер с мелким дождем на носу был сильнее, чем в глубине парохода. Река была огромная, серая. На гребнях волн вспыхивали и гасли белые барашки.

Правый берег высокий, заросший лесом. Иногда тучи опускались так низко, что закрывали его вершину, и стена леса как будто рушилась темной громадой из туч. На узенькой прибрежной полосе кое-где виднелись деревянные лодки и одинокие рыбаки.

Противоположного, левого, берега и вовсе не было видно. Одна тяжелая, неспокойная вода. Водная гладь казалась гигантской. Редко-редко видимость улучшалась. Мелькал низкий, плоский берег. Берег был песчаный. Песок холодный, бледный, а трава сероватой. Что-либо хорошо рассмотреть было нельзя – левый берег тут же скрывался в низких тучах и тумане.

Так я впервые увидел Волгу. Ветрено, холодно, серо. И огромное, скованное тучами пространство, которое вошло в меня ощущением (беспрекословным, как куранты) того, что есть простор. Простор с отрицательной окраской. Простор там, где опасно и нехорошо. В той стороне, где плюхнулся и расплылся для меня простор, не было дедули и бабули, жаркой степи и Урала. В том краю, скорее, обитали фашисты, и был немецкий крест.

Оторваться от рассматривания огромной неласковой реки не мог. Волга была больше, мощнее и обворожительнее Урала. Она заставляла на себя смотреть. Что-то грозное, но беспрекословное. Простор был нехорош, но это великое, что нельзя отбросить как ненужную вещь. Потому что он всюду.

Здоровый пароход казался маленьким, и даже дым от его трубы, тяжело, клубами стелившийся по воде прямо за кормой, казался частностью. Смотрел на дым, не зная, как сказать, но чувствуя, что в груди ожил гигантский размах, величина, приводимая в движение извивающимся, низко стелющимся живым дымом.

Появился дедуля. Он не ругался. Усмехнулся только: «Что, замерз, путешественник?»

Саратов встретил солнечной погодой. На пристани было многолюдно. Солнце жарило. Был какой-то веселый шум, суета. Город раскинулся на холмах. С лязгом, звоном проезжали трамваи. Улицы были сильно замусорены. Мне запомнилось, что в ложбинках трамвайных рельсов валялись смятые окурки из-под папирос.

Дядя Вадим жил в частном доме. Вместе с ним жили еще несколько студентов. Неизвестно, почему дедуля изменил жизнь дяди Вадима. Тот, как и моя мать, учился на «отлично». После восьмого класса пошел в музыкальное училище. Играл на баяне. Был человеком легким, светлым. Я любил его за этот свет. «Качество» человеческого «дыхания», струившегося от дяди, было таким же, как у бабули. Но это все же другое «дыхание», «дыхание» мужчины. Среднего роста, стройный,с лицом, украшенным живыми светло-зелеными глазами, дядя Вадим был подвижен и внутренне глубоко весел. Он не ржал, порой безумно, как дядя Володя, папин брат, а светился разумным, врожденным весельем. Хорош был всегда, потому что мир вокруг был хорош. Он был слит с миром с хорошей стороны.

Кажется, что бабуля и дедуля не просто любили дядю, они обожали его. Студент Дмитриев был одет с иголочки: ботинки - так югославские, костюмы - так из Швейцарии, плащ – итальянский, пуловеры – индийские. Были даже джинсы, которые бабуля называла «техасы».

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Мелочь, но приятно

    В Чебоксарах, которые набирают все больше авторитета в качестве шахматного центра России, открылся Всероссийский шахматный турнир. Анатолий…

  • Мелочь, но неприятно

    Садик для детей – дело хорошее, нужно только правильно выбрать место для его размещения. В Козловке, к сентябрю, новый садик будет, практически в…

  • Мелочь, но неприятно

    Побывал в Яльчиках. У людей возникли серьезные проблемы с оплатой вывоза мусора. Претензии жильцов обоснованны. Постараюсь решить их проблемы.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments