i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 95)

Танковая дивизия СС «Мертвая голова». Череп как символ мобильной, мощной воинской части гитлеровского рейха. Вот он, секрет зомби. Смерть как источник энергии. Смерть это не левитановский вечный покой, это горьковский Данко. Пламень Данко сжигал Горького. Выпутывался из личностных сетей он долго, целого романа про Клима Самгина не пожалел. И Данко в нем победил. Не утерпел, не смог тихо угаснуть на тепленьком Капри. Хотел быть в первых рядах. Нести всеосвещающий огонь.

Ходасевич знал его секрет. Жил-жил на Капри да съехал. Уезжая, мелочно бросил сквозь зубы: Нобелевской премии Горькому не видать, роман про Самгина не дописать. Дописать, это значит, всю правду о себе рассказать.

Ходасевич знал (как, впрочем, и Адамович, и Г. Иванов) – вся интеллигентствующая публика солью земли себя мнит. Они, меньшинство культурное, должны простым быдлом руководить, повелевать им, но держать его на расстоянии, в свой круг ни в коем случае не допускать. Демократия – это не власть народа. Беда России оттого, что государство шло на поводу народа. А когда народ и власть не соблюдают дистанцию, происходит беда. Демократия – это власть культурного меньшинства при иллюзии некоторого участия народа во власти. «Культурный слой» или «класс» достаточно беззащитен (особенно в России), в основном народом не любим. Ленин правильно дал интеллигенции определение. Чтобы выжить, она должна опираться на защиту государства. «Культурные люди» нелюбимы, требуют защиты от государства, но они же должны быть властью. Повелеваемый ими народ должен держаться на расстоянии.

Эта схема есть фашизм в чистом виде. Ходасевич догадывался. Догадывался и Розенберг. Хорошо обо всем написал Шпенглер.

На Западе действовали. Смерть – источник силы. Но как включить в эту схему государство, армию, народ? Народ рассказами о диктатуре образованной элиты умирать не заставишь. В ход пошли рассказы о том, что все черноземы Украины будут наши. Всем достанется. Почему достанется? Здесь - главный обман. Достанется, потому что избранная раса. Все остальные – недочеловеки. Все человечество – недочеловеки. А тут – кто-то супер. Арии. Высшие люди. За средненьким художником Шикльгрубером с его «Майн Кампф» стояли умные дядьки. Та самая «интеллектуальная элита», слабая и нелюбимая. Меньшинство, прикоснувшееся к власти. Лени Рифеншталь нужно было судить в Нюрнберге. Геббельс активнее Рифеншталь. Разночинцы, человеческий динамит. Сын рабочего-кузнеца, маленький, доктор искусствоведения. Сталин, сын сапожника. В юности студент-семинарист, поэт, террорист-налетчик, революционер. Геббельс – хромой. Этот – сухорукий. Сухорукий заломал малорослую, колченогую динамо-машину.

Потом пошли споры, кто прав, кто виноват. С энтузиазмом делились на добрых и злых, победителей и проигравших. Но победители и проигравшие – половинки единого процесса. С точки зрения единства всего, что какое-то время будет происходить, пока человечество не угаснет, нет ни злых, ни добрых. Выброс энергии. Понять, почему рвануло, невозможно. Рванет еще. Взрыв уже начался, он уже происходит. Война. Старая добрая война. В иных формах. Игры в фашистов и антифашистов используются в конфликте как вспомогательное, но слабое средство.

В середине XX века процесс шел в форме войны с нацизмом. Динамитом этой войны были разночинцы – русские и немецкие. Книгочеи из рабочих бараков. С авангардом революционеров в неудержимой волне образованной черни, вышедшей на первые роли. В народе с этим авангардом разбираются до сих пор.

Антон Павлович Чехов. Сын проворовавшегося лавочника, внук крестьянина, врач, но врачом не ставший, прославившийся рассказами, повестями и пьесами о русских разночинцах, которые все чем-то были недовольны и все время куда-то стремились. Чехов велик тем, что описал энергичного русского разночинца в томительном состоянии выбора. Вот он, мелкий чиновник, офицер, торговец, священник. «В Москву, в Москву!» - кричат. А зачем в Москву? Часть пошла к революционерам. Те же томящиеся молодые люди где-нибудь в Германии, попав наконец «в Москву», пошли в другие революционеры. Не менее энергичные, но другие. Они стали азартными национал-социалистами. Или еще черт знает кем. Членами германской художественной группы «Мост». Но пока они еще стремились кем-то стать, пока томились, дымились, прыгали, как Платонов в реку, и были новым социальным слоем. В этом прарождении и поджидал их Чехов. Был певцом пышущего жаром вулкана.

Лев Толстой, оценивавший новые явления в обществе с точки зрения дворянской культуры, не брезговавший копаться во всем новом, не зря так жадно интересовался Чеховым, Горьким, Репиным. Толстой чувствовал – его класс уходит. А вот эти – дьячки и портные – приходят. Кто они? Чего Чехов поперся на Сахалин? И не рассмотреть ли тему: «Чехов и фашизм», как бы дико на первый взгляд это ни звучало? Как, впрочем, «Чехов и коммунизм».

Ленин Чехова недолюбливал. Недолюбливала и Ахматова. Как читатели недолюбливали?

«Камни» моих ранних впечатлений «ложились» так, что все позитивное было связано с советским, красным, революционным. Не удававшаяся при рисовании звезда раздражала, но не портила общего настроя.

Все неприятное приходилось на фашистов. Например, женские роды и маленькие, корявые младенцы. А вот фашистский крест нравился. Его легко рисовать.

В сознании возникали нелепые сочетания. Одни случайные «завязи» вдруг выходили на первый план, становились важными. Потом уходили вглубь. Сверху, как толстые слои войлока, на них настилались новые впечатления, мысли, слова. Но это не значило, что ушедшие в глубину «узлы» теряли свою роль. Ты мог не помнить о них, но даже тебе самому казавшиеся нелепыми поступки, привычки на самом деле были следствием «работы» этих «завязей» далекого детства.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment