i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 90)

Мы до дикости примитивны. Физические объекты более или менее научились обозначать. А что касается наших чувств или, например, смерти, один туман. Поле, на котором разворачиваются «игрища» так называемых «искусств». Эмоции хотим закрепить разумом понятными знаками. Буква, нота, цвет. Да не получается. Некоторые творцы подпрыгнут, сделают «хорошо». Мы говорим «красиво», «гений». Обманываем себя. Появляется другой, все разрушает, делает хаос главным. Рушит нотами, словами, цветом. Или их отсутствием. Какая разница? Неведомое как было неведомым, так неведомым и остается.

Интересны пессимисты. Есть неведомое. Ничего с ним не сделаешь. Про бессилие и сочиняют. Марк Алданов. Гайто Газданов. Или Довлатов. Довлатов знает про неведомое. Слов у него мало. Чего их тратить, если знаешь, что бесполезное это занятие? Однако ж тратит, превратив малословие в стиль. Единственно, в чем не сомневается, так это в том, что он вроде как есть. А поскольку не философ, а беллетрист, то вроде как уверенность дал нам поразительно точным стилем. Ничем иным о себе напомнить не мог. От этой словесной засухи здоровый красивый мужик и спился. Орошал водкой, так сказать, свои внутренние пустынные просторы.

Существование внутренних пространств интереснее, чем внешние мельтешение и суета. Интерес носит не остервенелый характер. Я чокнутый, добрый. Отдаляюсь во внутренние поля вечно не познанного, мирно, тихо. Без падений с многоэтажки, без киданий под поезд. В юности боялся, что что-то не позволит вернуться в себя. Теперь спокоен. Никто меня этой возможности не лишит. Даже самым близким наплевать, в каких я отношениях с этими великими неясностями.

Мирное взаимоотношение с пространством внутреннего обеспечили бабуля и дядя Вадим. Видимо, им дано было чувствовать внутреннее. Ядро их личности было там, в глубине. Несколько раз при мне бабуля открывала большую черную сумку. У нее был медный замок. Чтобы его открыть, нужно было нажать вниз круглую пуговку. В сумке семейные документы, награды, грамоты. Грамот много – целая пачка. Больше наград было у дедули – грамоты, наградные книжечки. Были грамоты и у бабули. Похвальные листы за учебу мамы и дяди Вадима. Мамина золотая медаль – небольшая, на двух языках – казахском и русском. Грамоты – большие, плотные, с лавровыми венками, окаймлявшими изображение двух вождей – Ленина и Сталина. Вожди были изображены в профиль, друг за другом. Сероватые, они напоминали древнегреческий медальон. Многочисленные склоненные по бокам знамена. Алые, почти бордовые, в золотых лентах, в тяжелых кистях. Варианты, впрочем, были и другие – одно знамя без лавровых и дубовых веток или одни ветви без знамен. Но обязательно кто-то из вождей. Солидно, тяжеловесно, на плотной бумаге.

Я получал много грамот. Это были уже не те грамоты. Какие-то вертлявые, несерьезные. Упругий Ленин, словно рок-певец, в агрессивном замахе швырял своим жестом льнущие к нему массы куда-то вдаль. На знаменах не было складок. Это была не мощно возлежавшая на бумажном полотне державная материя, а несерьезные лоскутки. Женский сатиновый сарафан на просушке. Матросы и рабочие, схематично обозначенные, несущиеся черт знает куда с этой торжественной бумаги. Болтающиеся в воздухе серпы и молоты. Грамота превратилась в проходной двор несерьезных образов. Был уничтожен торжественный стиль государства. Государство было бедное, но великое. Не могло оно дать гражданину много вещей, обожраться своему гражданину не позволяло. Но грамоту –давало настоящую. Это была Бумага с большой буквы. Она приобщала человека к величию самого государства – жестокого, но родного.

Кто изменил, который охватывал все – дома, города, книги, музыку, форму военных и форму школьников, даже перьевые ручки и чернильницы. Кто внедрил халтуру? Хрущев? Эрнст Неизвестный? Вознесенский?

Сталинские грамоты. С них на меня смотрело большое, сильное. Великое вбирало меня в себя. За тяжелыми знаменами начинали бить куранты Кировского завода. Со знаменами согласовывались рассказы деда о том, что рабочие – главнее всех. Я представлял его в неведомом Ленинграде. Он «делает формы», набивая в них землю. Потом Уральск. В степи только строят цеха, а фундаменты под станки уже залиты, и на них под открытым небом работают люди. Потому что война. Фашисты всех хотят убить, а миллионы работают день и ночь в тылу, миллионы бьются на фронте. Что нужно делать, чтобы быть таким же хорошим, как те, кто на фронте, под пулями? Надо хорошо учиться в школе, а пока, до школы, слушаться бабулю и дедулю, а также Фелюзу Муртазовну.

На беленького мальчика строго смотрела история. Грамоты, медали и ордена заслужили близкие люди. Значит, эта дорога открыта и для меня.

Увидев награды, садился рисовать. Рисовал до тех пор, пока шел сигнал, вызванный лавровыми венками, знаменами, сизыми печатями и надписями, каллиграфически написанными черной тушью. Надписи, криво выполненные шариковой ручкой, - это уже время халтуры. Изображал битвы с фашистами – на земле, в небесах и на море. Фашисты были черными. Обязательно черными, я сам определился с цветом.

Все это очень стройно: знамена – дед – рабочие – война – гибель и труд – победа над злом – я сам. Этот железный штырь проходит через мое устройство. Штырь, вонзающийся в мутное тело неясного и бесконечного, страшного и великого, безразличного и ускользающего от тебя бытия. Да, я – ничто, пылинка в океане неведомого. Но у меня, сволочи, есть свой железный штырь, мой стальной нос, негодяи, которым я, твари, буду тыкаться, буравить, попадать в это, пусть безразличное ко мне, тело великого потока.

Дедуля, глядя на рисунки, спросил, что это за черные корабли, танки и человечки. Узнав, что это немцы, сказал, что у них был свой знак – свастика. Я попросил показать. Хотелось еще как-то выделить врага. Дедуля нарисовал, я был потрясен. Какой знак для обозначения зла! У зла есть знак!

Вожди и знамена с грамот ощерились против свастики. Дедуля сказал, что у фашистов был командир. Звали его Гитлер. Подходящее имя! Запомнил его моментально. Имя человека во зле главного. Гитлер и свастика были хороши для зла.

Странно: абсолютное зло, ужас, но у него хорошее обозначение. Красивые символы. Промелькнуло тенью убеждение, что с моралью у красоты – взаимоотношения натянутые. Можно хоть треснуть, утверждая, что красота только добрая. Красота, конечно, не есть зло. Красота и мораль – вещи разные. Красота и безобразие «гуляют» по своим территориям. Но то, что нехорошо, может быть красивым. Красивым может быть зло.

Сколько творцов доказывало, что красота есть добро! Но появлялись иеронимы босхи, да и евангелисты иоанны, которые пели обратное. Сколько великих умело играли и на той, и на этой стороне!

Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments