i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 89)

Когда бабуля для меня шила, то всегда измеряла мои руки, ноги и живот. Я поднимал руки, и она мерила мою грудь. Рожденный в пустоту, я получал первую привязку на местности. Меня «мерили». Я имею высоту и ширину. Все это воплощалось в одежду, которая покрывала меня. И вот он – я, отделенный от громадного пространства.

Потом начинался город – с его старой и новой архитектурой, с трущобами, новыми микрорайонами, заводами, театрами, садами. И уж потом была природа. С ее бескрайней степью, реками жизни и смерти, летом и зимой.

С переходом на новую ступень все глубже врезался вопрос: «А что же такое я сам?» Вокруг были другие люди. Самые близкие, давшие понимание главных вещей и чувств, были дедуля и бабуля. Они и город Уральск намертво «привязали» меня к местности под названием «жизнь». Путь внутрь себя самого, главный и тяжкий, открывали отец и мать. Но стартовая позиция была с Урала, а не с Волги.

Как-то мы зашли в очень красивый дом. Дом был красив своими вещами. Там была живая, веселая женщина. Дедуля шутил с ней, по-особенному подбирался, бодро урча. Бабуля сердилась на него. Но не по-настоящему, потому что не ругала женщину, а вставала на ее сторону. Вместе с женщиной они дружно защищались от дедулиных похохатываний и «подходов» спереди и сзади.

Наступал черед женщины. Уже она сердилась на деда. На молодого красивого деда с тяжелыми вьющимися волосами. Но опять же не серьезно, не до конца. Говорили они все втроем так, как будто были давно знакомы. Но не просто хорошо знакомы. А так, что у меня захватывало дух.

На женщине был шелковый халат. В цветах и роскошный. Бабуля была тоже ничего. На ней светлый, почти белый, костюм. Жакет с небольшим овальным воротником. Однако грудь этот воротник приоткрывал. Была чуть-чуть видна ложбинка, меня тогда, естественно, не интересовавшая, но довольно известная. У всех женщин в платьях была такая. А у мужчин не было такой ложбинки. Знал я, что женщины оттого и женщины, что у них есть эта ложбинка, потому что спереди две большие груди. Для чего они и почему? Будто бы женщины кормят ими детей. Но как они это делают, я не видел. В тот день на бабуле был жакет, дававший понять, что у нее есть грудь, и грудь красивая. На жакете, с левой стороны, - большая сверкающая брошь, круглая, обсыпанная мелкими камешками. На шее – колье из таких же мелких сверкающих камешков, а в ушах – клипсы из того же набора.

На женщине халат также чуть-чуть приоткрывал грудь. В ушах большие сережки, круглые и золотые. У мужчин не было выпуклой груди, и они не надевали сережек. Наличие женской груди давало право на ношение украшений – брошей, колье, цепочек, браслетов и сережек.

Так странный разговор и тянулся. Дедуля, урча мягко и ласково, как бы нападал, а женщины как бы то сердились друг против друга, то совместно защищались от деда.

Женщина в халате начала жарить котлетки. Она бросала на сковородку большие ломти сливочного масла. О чем-то они спорили с бабулей, но мне на всю жизнь запомнилась одна фраза этой женщины: «Брось ты, Аня, все нужно готовить на натуральном сливочном масле. Только масло должно быть настоящее».

Женщину звали Шура Саяпина - подруга дедули и бабули, еще с Ленинграда. Их вместе эвакуировали. Тетя Шура была заведующей столовой. И в войну тоже. Она собиралась уезжать обратно в Ленинград. Звала с собой и Дмитриевых. Но они отказывались. Куда? А работа? А внук? Тетя Шура уехала. Когда учился в Ленинграде, бывал у нее в гостях на станции метро «Академическая». Ел котлетки и не удивлялся, что она зовет меня «внучок».

Тетя Шура ушла из жизни. Женщина была роскошная, видная, властная. Я много разговаривал с ней. Удивлял присутствовавший в ней цинизм и жесткая трезвость в подходе к людям. «Любовь, - говорила она, - баловство, непозволительная роскошь. Любовью можно тешить себя, баловать. Уж если любить, то самых-самых, самых редких, потому что, любя, раскрываешься, становишься беззащитным. Родной, может, в это слабое место и не ударит. Чужой – ударит обязательно. И, может быть, убьет».

Родных у нее не было. Муж, офицер, погиб в войну. Из мужчин ей нравился дедуля. Друзья были только дедуля и бабуля. И я. Меня она любила, как родного.

В квартире у дедули, над столом, в массивных деревянных рамках висели две большие серые фотографии каких-то строгих старух в темных платках.

Это были баба Гаша и баба Даша. Мачеха Миши Дмитриева и мама Ани Васильевой. Похоронены они на кладбище в Уральске. После войны дедуля вывез их из Питера. Когда мы ездили на могилу (а похоронены они были в одной оградке), в душе рождалось чувство неимоверно тоскливое. Я начинал плакать. Бабуля меня успокаивала.

За гранью обыденной жизни есть явления, которые к обыденной реальности не имеют отношения. Мы открываем законы, живем по ним, а явления эти им не подчиняются. Живут они в нас. Страшно (потому что бессмысленно) в них копаться. Но мы – копаемся. Ни к чему не приходим. Догадываемся, что даже хорошо известные чувства и впечатления не вполне различаем. И цвета. И величины.

Ужас, смерть – все это неведомо нам. Взять, например, предчувствие. Что это такое? Ну, эмоция. А дальше, дальше?

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments