i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 88)

Что за река протекала мимо городского парка – Чаган или Деркул? Скульптуры девушек с веслами, футболистов. Беленые, неожиданные на парковых дорожках. Купаемся. Как же, есть река! Бабуля сидит на берегу. Я разбегаюсь по ровному песчаному берегу и – в воду. Вокруг возятся такие же, как и я, маленькие мальчики и девочки. Большие, как слоны, проходят взрослые дядьки и тетьки. Купаюсь до посинения. Нет страха. Когда, дрожащий, усаживаюсь рядом с бабулей на горячий песок, она укутывает меня толстым полотенцем. Страшно хочется есть. Бабуля достает большие куски булки со сливочным маслом и алым малиновым вареньем. Вкусно неимоверно. Наелся, отогрелся – и снова в воду.

В такие замершие в солнце, янтарные дни мы выезжали на Чаган. Располагались на берегу, раскладывали покрывало. Дедуля раскочегаривал походный примус – маленькую серую коробочку. Варили молодую картошку с тушенкой. На покрывале – свежие огурцы, помидоры, зеленый лук, соль. Взрослые пьют водку. Женщины морщатся, но отпивают понемногу.

Дядя Вадим всех фотографирует. Я в панамке, отец в плавках, мама и бабуля в купальниках, дед в подвернутых сатиновых трусах. Выпив, дед встает, разводит широко руки, крякает и вдруг с криком: «Э-эх!» - бросается в воду. Сквозь жаркий зной несется он к воде, по воде, все глубже, глубже. Когда вода начинает тормозить полет его грузного тела, дед неожиданно отталкивается от дна, мелькают его белые пятки, руки складываются над головой, и он, как торпеда, входит в воду. Некоторое время его не видно, лишь нервная, пульсирующая дорожка из маленьких пузыриков упорно уходит вдаль от берега. Вдруг метрах в десяти, ближе к середине, спокойная гладь реки взрывается, показываются голова и плечи деда. Слышится рычание, сквозь которое пробиваются короткие вскрики: «Ой – хорошо! Ай – хорошо!» Потом начинают работать руки. Одновременный взмах над водой - и толчок под водой. Взмах – снова толчок. Дедуля быстро добирается до другого берега, вылезает, зовет отца и дядю Вадима.

Те с разбега врезаются в воду, потом шумно гребут и тоже оказываются на противоположном берегу. Они смеются, дядя Вадим прыгает то на одной, то на другой ноге, вытрясает из ушей воду, потом они ходят, о чем-то разговаривают.

Идут купаться мама с бабулей. Входят в теплую воду. Войдя по пояс, с легкими вскриками, смехом приседают, окунаются по плечи, потом плывут, не вытаскивая рук из воды, не окуная голову в воду. Мне такое купание кажется скучным. Я кричу, бегу к воде, но ловко, с разбега нырнуть в воду не могу. Плюхаюсь, брызгаюсь, но на глубину не иду. Чуть начинает наполняться тяжесть глубины вокруг тела, отчаянно гребу руками, отталкиваюсь ногами – и скорей к берегу. Выскакиваю на мокрый песок, верещу и вновь бросаюсь в воду.

Высоко в небе, почти растворившись в нем, сверкающем, бледно-голубом, разливается неподвижное солнце. В тишине живы только люди, огромные стрекозы и шумные кузнечики. Никто не мешает купанию. С вольного воздуха, где движения тела так легки – в прозрачную, коричневатую воду, в которой движения становятся замедленными и трудными. Зато можно лечь на воду, и она держит тебя, ты будто летишь. На воздухе так невозможно. Можно плавать на большой черной автомобильной камере. Причаливать к берегу и отчаливать.

Чаган и Деркул дедуля, папа, дядя Вадим переплывали легко. Побеждали воду, были хозяевами реки. Это были реки жизни, в отличие от коварного Урала, который не смог победить даже Чапай.

В сквере Чапаева на танцплощадке (когда не было танцев) детям давали кататься на педальных автомобилях. «Москвичи» были, конечно, шикарными, но больше всего мне нравилось кататься на спортивных, как их называл дядя Вадим, машинах. В них все было наружу. Педали, руль, кресло закреплены на металлической, простой раме. Водитель на виду. Видно, как он сидит, толкает педали, крутит руль. Такие автомобили казались легкими и скорыми. Я разгонялся, резко тормозил, разворачивался. Удовольствие быстро прерывалось. Была очередь из пацанов и девчонок.

Тебя, разгневанного, вытаскивали из авто, и твое место занимал деятель с дикими глазами, которому ты сам, твой гнев и все, что с тобой будет дальше, были абсолютно по барабану. Восторженные, они отруливали, а ты плелся недовольный за дядей Вадимом или бабулей по аллее сквера.

Дедуля, решив купить мне велосипед, поставил меня перед выбором. Купить велосипед или педальную машину. Я радостно-халявно заявил, что надо купить и машину, и велосипед, но дед сказал, что так не получится. Или – или. Выбрал двухколесный сверкающий светло-серой краской велосипед.

В Чапаевском сквере было много педальных машин. Но двухколесных велосипедов не было. На машинках в сквере я покатаюсь. А где кататься на двухколесном велике? Выбор был тверд – велосипед.

Безразличие к выпавшему из повозки со стороны тех, кто в нее взгромоздился, запомнил. Особенно глаза тех, кто на теплом месте сменил тебя. Глаза, устремленные вперед, но к тебе безразличные. Глаза болельщиков на стадионе такие же. Устремлены не в пустоту, а на игровое поле. Единый интерес объединяет.

Дедуля водил меня на стадион. Футбольный болельщик он был страстный. Я футбол не полюбил. У людей мертвые, горящие страстью глаза. И безразличие к тебе. В очереди за автомобилями безразличный взгляд не имел объекта, был направлен в пространство, подогревался чувством наслаждения от обладания вожделенной вещью. На футболе он был сконцентрирован на игре команды. Источник был вытащен изнутри наружу. Концентрация безразличного взгляда на чем-то внешнем объединяла чужих друг другу людей в одно целое. И это было неправдой. Искусственность. Эгоизм и безразличие. Только большой массы людей, сконцентрированных на внешней цели. Если проигрыш любимой команды, то именно эта концентрация безразличия обрушивалась бессмысленным гневом против команды-победительницы и ее болельщиков.

Бессмысленные вещи возбуждают человека сильнее всего. Он облекает бессмысленную страсть в гигантские архитектурные сооружения. Масса газет, журналов, куча денег – все туда, в топку страсти, безразличной к человеку.

Огромное здание Уральского пединститута. Желтое, голое. Казалось, оно распихало подальше от себя деревья. Я его видел в конце дня, когда солнце садилось и отражалось в больших окнах. Здание тускло горело красным пламенем. Мама хотела поступать в этот институт. Как бы она училась в полыхающем доме? Дедуля сказал: поедешь поступать в Ленинград.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Заметки на ходу (часть 467)

    У Вундта, пишет Фрейд, есть концентрация раздраженного общего чувства. Про общее чувство понравилось, а дальше было не так, как у Фрейда. У него…

  • Заметки на ходу (часть 466)

    Крым в снах странный. Не море, а река. Река серая, а по берегам черные деревья. Мне известно, что это не река, а море. Важен не объект, а «чувство»…

  • Заметки на ходу (часть 465)

    Народу не нравится такое руководство. Так не нравится – до смертельного безразличия. Как до революции. Тогда телевизора не было – и народ…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments