i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Крым. 2013. 61

Мой хороший знакомый «дружит» с телефоном. Сам всегда на связи и другим перезвонить лишний раз не поленится. А мне бы - старые эбонитовые аппараты с проводами, укутанными в нитки. С дисками, дырочками для пальцев, цифрами и буквами. Телефон - все же клетка для слова. Слово не только закабаляет человека. Страшнее то, что слово - это плеть, которая держит человека в подчинении. Нежные слова любви, из уха в ухо, а подумаешь, даже они, со свистом, обрушиваются на разогретого сапиенса. Знаете: слово нежности, порой, жалит больше, чем откровенная словесная ругань. Тут подтекст, с прицелом - в будущем за это словесное выражение крайнего приятия и открытости придется заплатить. За сладенькое - и плата выше. Чураюсь мобильников. Признак окончательно сдавшегося словесному насилию индивида. Только представьте - старец Зосима у Достоевского. Старца чтут, стремятся к встрече, к разговору. Труд добраться до скита. Здесь же - упадок и разврат. Набираешь номер мобильника, рыкаешь греховно и похмельно в адову дырочку: «Алле, Зосима. Ну, как ты там, старче? А у меня душа болит. Жди, скоро будем». Зосима после смерти смердел. При нынешней капитуляции перед словом и сконцентрированным образом Зосима бы смердел уже при жизни. Сотовая связь ума человеку не прибавила, чувства не сделала изысканными. Слово, как кровожадный Бог, получило в свое распоряжение универсальное средство не просто хлестать человека, а казнить его лютой казнью. При этом казнимый все жив, все никак не сдохнет. Чтобы человечество окончательно не лишилось разума, его держат «на плаву» единственным, все еще работающим, средством: его сводят с ума медленно, обрезая от вскрытого мозга. Кусочки хорошо поджариваются, поедаются самим испытуемым: «Не жри мозг», - кричали в пустоту. Ответ: «Ужас твой будет так велик, что не ощущаем. Ты сам сожрешь свой мозг». Энтони Хопкинс неплохо изобразил эту жуткую процедуру в одной из серий киноэпопеи про доктора Лектора Ганнибала. Слушая трели мобильников, прихожу к выводу: о рае поют колокола. Об аде возвещают звонки мобильных телефонов. Кто же придумывает мозгопожирание? Кто изобретает адовы трубочки, свирели, айпады, айфоны и прочие обезболивающие препараты, веселящие газы, чтобы людям было не больно растворяться в небытие? В великой пустоте Космоса делать комфортную казнь некому - только сам человек и трудится над своей скорой и безболезненной кончиной. Тяжелые эбонитовые трубки, толстые не гнущиеся провода, на которых можно было повеситься (а они выдерживали вес тела), лет на пятьдесят закрепостило шаловливое жало словечка, острого, как игла стилета. Поговоришь с любимой через тысячи километров раз в месяц, чувствуешь - любимая. Когда болтаешь с объектом вожделения через каждые пятнадцать минут, и когда требуется показать по скайпу все, к чему ты вожделеешь, - это не любовь. Это кладбище. Попов, Маркони и пресловутый Белл неуклюжестью агрегатов скрыли главную подлость, которая и стала пищей слова, что дала ему неведомую жизнестойкость, как таракану, что на земле уже двести миллионов лет, - они убили пространство. Невидимый словесный разрушитель стал стремительно убивать новых (и последних) богов человечества - пространство и время в личном восприятии. Сдвинулись, зашатавшись, системы мер и весов.

Нынче прихожу на барахолку. «Дайте ботинки», - говорю. Торговка - мне: «Берите сорок пятый размер». «Но у меня сорок второй», - отвечаю. «Вот, вот, - она. - Ботинки вьетнамские. У них - сорок пятый, у нас - сорок второй». Примеряю вьетнамский (китайский) сорок пятый. Мал. Вот сорок шестой - вроде, подошел. Вокруг, то там, то здесь, телефонные трели. Издеваются, черти.

В музее частных коллекций, в Москве, висят Богаевский, Дубовской, Шишкин. Был Рерих - подался на Гималаи. Выстроил словесный ряд в соответствии с волшебными очертаниями утренних вершин. Людям понравилось. Сначала смотрят - потом читают. Приверженность Богаевского к Крыму сильнее, чем у Рериха к Гималаям. Только он о Крыме многотомных трактатов не сочинял. Вообще - боялся слова, избегал пребывать в рабстве письма. Образ полуострова устраивал. Не было на горных вершинах Крыма и в его пещерах далай-лам, провидцев, колдунов. Размеры территории были доступны человеческому разумению. Богаевский не сопротивлялся, позволил образу черноморского чуда подавить разум и чувства. В облике этого вулкана-коралла живописец обрел свой язык. Разговаривал на нем. У Дубовского этого не получилось, хотя в этом же собрании его великолепная картина «Брег моря». Шишкин - период учебы в Германии. Рисовал, вроде бы, и на немецкий лад, а меленка уже вышла, как русская, разваленная временем, изба. Ребята еще не научились «по-своему» разговаривать образами, не словами. Образами - это придумали под себя сами. Богаевский «говорил Крымом».

С утра отправился к Н.   Г. - спит.   Н. - нет. Значит, еще затемно, ушла в море рыбачить. Трель мобилы в тишине двора: «Алло! - это звонит мой знакомый. - Я в Керчи. Как у вас там?» «Нормально», - говорю я и вспоминаю, что в Московском музее «еврейских» коллекций Богаевский представлен своим фантастическим полотном «Керчь». Думаю про себя, отключив сигнал знакомого: «Ничего не нормально». Н. - в море, за рыбой. Последний шанс поймать что-нибудь для страстной рыбачки. Измучается, если рыбки не будет. Не покоренная черная удочка так и останется воспаленным восклицательным знаком прибрежного пребывания. Знаком горькой иронии и укора? Так будет ли улов? Вот в чем вопрос. Рабство. Проклятое рабство, теперь уже не от слова, а от того, что хуже слова. От знака. Ведь если черное удилище торжествующе вонзится в мозг, то можно сойти с ума. Хотя безумие - тоже знак. Для других.

Tags: Крым
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments