i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Крым. 2013. 56

Н. прячет арбуз в холодильник. Холодный, по ее мнению, вкуснее. Теплое, сладкое и сочное есть сподручнее. Но на шестом десятке нужно взнуздывать нервы, иначе слабеющее тело совсем стухнет.

Ночью видел ужасное. Меня собрались убивать и убивали правильно. Чувство было. Конкретно никто не сообщил, какую мерзость мне довелось совершить, однако такую тварь, как я, безусловно, нужно было прикончить. Высокий берег моря. Кто-то близкий, родной приставил ствол пистолета к моему лбу. Если б знал, что убивают не за что, умирать было бы легче. Но ты - виноват, надо тебя прикончить. Обреченность справедливости прямо-таки подталкивает тебя к пустоте, в которой исчезают представления о том, что хорошо, что плохо. В ночных видениях является эта великая пустота (бога-то нет!). Надежда лишь на собственный мозг, нервы, инстинкты. Понимаешь - в приходе смерти возмутительно напрасное излияние энергии - последней, земной, теплой. Мозг неимоверно воспален, нервы рвутся от напряжения, глас инстинктов, будто иерихонская труба. Тут-то и сгорает последнее, что делает тебя человеком. Кьеркегор обманывал. Не о страхе смерти он писал. Это - для слабонервных мещан и для друга-недруга Андерсена. Он, будто наркоман, никогда не пробовавший наркотика, от которого заболел, знал и стремился к этому великому ужасному акту предсмертия. Великому для умирающего. Жалкому и смешному для пустоты Вселенной. Как знал и любил датчанин этот предсмертный вопль распадающейся на части личности! Всем этот ужас - лишь на миг. Философу пришлось присутствовать в акте предсмертия на протяжении всей жизни. Сажают же собравшихся к Марсу на год в барокамеры. Ни звука, ни постоянной связи с землей, ни определенности. Кто посадил Серена в камеру смерти на всю жизнь - неизвестно. Опыт для человечества полезный, однако человечеству на него наплевать. Вот и погружаюсь в предсмертие, как в чистилище, лишь в снах. Католикам следовало бы знать - в чистилище душу чистят стальными щетками. Дерут так, что кровища брызжет на проплывающие мимо облака. В православии - религии красочной и легкой - чистилища нет. Зато там у попов есть попадьи, дамы зачастую веселые, игривые, да и пышные. Говорю родному, что казнит меня: «Лучше в сердце». Ствол со лба убран, упирается в сердце, оно стучит, трепещет неимоверно. Выстрела не слышал.

Ворвался в тихое алупкинское утро, будто свалился с другой планеты. Окно открыто. Лучи застревают в гуще кипарисовой зелени. На солнце кипарисы еще темнее, чем в тени. Рядом дрыхнут Ю. и В. Накидываю маечку, бреду по двору, заставленному автомобилями в закуток Н. и Г. Г. говорит, что Н. скоро вернется. Мне оставила арбуз. Огромная ягода развалена ножом на две половинки. В мозг врываются видения из сна - казнь, кажется, что мякоть кровава, а черные семечки живые и ползут. Дурно. Говорю: «Надо сходить по лестнице вверх. Там пьяная женщина. Дней десять назад помог ей. Потому, что у нее был огромный будильник. Он тикал». Тиканье будильника возвращает меня в мир мер и весов, чисел и дат. Страшно хочется чего-то еще, чтобы шестеренки часиков сцепились, и механика жизни полетела под откос своим чередом.   Г.: «Что? Какая женщина, какой будильник?» Не отвечаю. В комнате работает телек, в телеке доктор Малышева копается в кишках, на злых ее очочках - торжество. Хватаю нож, отрубаю ломоть арбуза, впиваюсь в мякоть зубами. Холод - как удар, ломота в зубы, как бес в ребро. Вправили вывихнутое плечо. Запутавшаяся цепь с хрустом наскочила на шестеренку и пошла вертеть колесики так, как нужно. Волна холодной боли полетела от мозгов к пяткам. Еле перекатывая ледяной кусок во рту, ощущаю приход весны и пробуждения от ствола, упертого в сердце: «На-ма-ль-но», - еле ворочаю языком. «Чего-чего?» - спрашивает Н. Она только что вошла. В руке - удочка. В глазах - радость. «Ем арбуз», - я. «Пойду на рыбалку. В море. С рыбаками договорилась», - она. Мне - ломота в зубах. Ей - лодка, рассвет, море, поплавок на волнах, бьющаяся в предсмертных судорогах, на леске, рыбешка, чтобы тоже оправиться от ночных кошмаров. «Я - не такой кровожадный, как ты, - заявляю. - Мне нужна ледяная ломота и будильник, а тебе подавай смертоубийство беззащитных рыбешек на рассвете».   Н. смотрит на мою опухшую рожу снисходительно, ничего не отвечает. Вспоминаю лысого. Он говорит охотникам: «Убийцы. Была бы ваша воля, вы бы и меня подстрелили». Сегодня днем должен появиться родной М. Брат. Удочка, что в углу, торчит хищно, озорно. «Скоро у Н. будет много рыбы», - кажется мне. На скалах не сижу. Лазаю по склонам, в зарослях алычи. С веток она хороша. Желтая, надутая, сок брызжет. Но мне больше нравится ягода с земли. Она вялая, в морщинках. И сок не брызжет. Но до чего же эта вялость сладкая! Плотно надуваю черный круг. Бреду к дальним скалам, где намечена встреча с М.   В белом кепи появляется брат с Ю. и В. На нем черные шорты в бело-красных цветах и пестрая рубашка, распахнутая на волосатой груди. Обнимаемся. У М. опухшее лицо, будто с перепою. «Была тяжелая ночь», - говорит М., а сам бросается головой с волнореза, на который мы, наконец, выбрались.

Tags: Крым
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments