i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Categories:

Заметки на ходу. Cнова мальчик

Давно не публиковал отрывки из своего романа. Сегодня вновь "вспоминаю" детство: Новочебоксарск, праздники, быт того времени.

Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне

Посвящается маме и отцу

СНОВА МАЛЬЧИК

Меня всегда интересовали сельские жители, явившиеся в город на свадьбу или юбилей. Надетые на них костюмы, лаковые, блестящие ботинки, какие-то немыслимых расцветок галстуки поражали своим несоответствием даже не по цвету, а несоответствием самому телесному устройству человека. И нельзя сказать, что костюм был не по размеру. И размер подобран – а все равно «не пришей кобыле хвост».

Само телесное устройство крестьянина, а еще идущий из самого нутра ток отторжения непривычной одежды заставлял «одеванного по-праздничному» человека, после первой же рюмки, скидывать пиджак, распускать узел на галстуке или вовсе убирать его с шеи, расстегивать ворот белой рубашки и пускаться в пляс. Вечером в деревне белые рубашки мужчин так и маячат живыми пятнами на фоне темных заборов, кустов и деревьев. Помню, как на Чапаевском справляли несколько свадеб. Пожилые мужики в широких пиджаках, украшенных двойным рядом пуговиц, довольно долго «раскачивались», сидели чинно. Пили, закусывали солеными огурцами. Любой сельский стол и украшали, и спасали многочисленные пироги – еда практичная, с пылу-с жару, вкусная. Отличная закуска.

Первым «приходил в себя» дядя Вася. Он брал баян, но прежде чем надеть его на грудь, снимал свой темно-синий, в тоненькую желтую полоску пиджак, отстегивал тонкий галстук на резинке (на таких еще изображали солнышко или звездочку, а в центр вклеивали искусственную «блестяшку»). Растягивал меха. Запевала его жена, тетя Зина, крепкая, широкоскулая женщина, с высокой грудью и гладко зачесанными, собранными на затылке в узел каштановыми волосами. Затем подхватывала тонким голосом баба Рая, остальные родственницы и соседки. Мужчины не спешили. Потом подтягивались. Песни становились веселыми. Лица розовели, начинали блестеть глаза.

До плясок дело доходило примерно через час после начала распевов. Переходом к пляске служили озорные, полупохабные частушки, припевки с намеком. Дядя Вася резво сводил-разводил клавиатуру баяна, помогая сдвижению-раздвижению мехов телом, перенося центр тяжести с одного бока на другой. Пел:

«Эх, ё, пере ё,

Вот и я явился!

Извините, господа,

Что рано появился!»

Раздавался веселый смех. Кто-то из женщин помоложе, раззадорившись, начинал вольные интерпретации на тему известного всенародного хита про подружек, которые уже все по парам в темноте «разбрелися». В вольном изложении получалось, что разбрелись они по кустам, что не отрицало и темноту. Эффект усиливался. Было ясно, что кусты, ну и, известное дело, темнота.

Женщины постарше начинали притворно шикать на «охальницу», но всем было ясно, что песня нравится, и коллективное соучастие в словесном грехе состоялось.

Были и более изысканные музыкально-поэтические иносказания. Звучала широко известная печальная исповедь:

«А бывало, он мне засаживал

Ленту алую в косу русую.

А теперь его не стоит давно

Черногривый конь у ворот моих».

Но иносказаниями все и заканчивалось. Песен типа: «Гоп-стоп, Зоя, кому давала стоя?» - среди родни я не слышал.

Танцы больше любили женщины. На любых женщинах, хоть городских, хоть деревенских, одежда сидела всегда лучше, чем на мужчинах. В кругу бабы Раи и дяди Вани модными были туфли на невысоком, широком каблуке, невысокие носочки и, как правило, подобранные в цвет платья.


Помню «вкусные» слова: шифон, габардин, драп. Более или менее представляю, что такое «чистая шерсть» и «драп». Положительно отношусь к знаменитому, райкинскому: «чесуча, хлопчатка и кирза». Убей, не знаю про шифон.

Впрочем, если на деревенском столе универсальным блюдом является пирог, то на женском теле универсальная одежда - платок. В плясках на Чапаевском платки на женщинах были большие, с бахромой, по черному полю богато украшены цветами.

Это уже в Новочебоксарске на матери, Юлии Филипповне, Нине Ивановне я увидел тонкие, прозрачные платочки, которые молодые женщины той поры повязывали вольно на шеи, прикрывая ими довольно глубокие декольте. Платочки эти веселые выглядывали из-под пальтишек, плащиков. А еще ими накрывали прически.

В 60-е годы женщины делали себе прически! Высокие, в колечках, в каких-то завитушках. Целые сооружения на голове! Мои руки до сих пор помнят мягкую, щекочущую упругость шиньонов, которые прятали под начесами естественных волос, чтобы сделать прическу высокой.


Удивительная вещь – и мой отец, и дядя Рэм были из крестьянских детей в первом поколении. Но одежда на них смотрелась уже совершено иначе! Не ощущалось, что есть какое-то отторжение этой городской одежды. Костюмы сидели как влитые. В часы совместных праздников или отдыха они скидывали свои пиджаки с узенькими воротниками. А под ними были  кипельно-белые нейлоновые рубашки. Закатывали рукава. Резали хлеб, свежие огурцы, помидоры. Не жадно накалывали на вилки кусочки сала или колбасы. Ели и пили немного. Но на городских столах, в отличие от сельских, я не припомню обилия пирогов. Женщины мудрили, готовили к каждому застолью какие-нибудь новые салатики, закуски. Тетя Тамара или тетя Люся – младшие сестры отца, считавшие мою мать «продвинутой барышней», выспрашивали у нее какие-нибудь новые рецепты.

Молодая интеллигенция молодого города выглядела, как сейчас сказали бы, исключительно «креативной»! Брюки сидели на ремнях идеально. Тогда не были распространены среди молодежи подтяжки, а ремни были украшены самыми разнообразными маленькими пряжками. Мне нравились украшения пряжек. У отца, например, был ремень, где пряжка имела цвет слоновой кости, а на ней, посредине, прикреплено маленькое медное солнце с густым венчиком коротко «остриженных» лучиков.


Мне чрезвычайно интересны декоративные украшения – какие-нибудь гербы на рукоятках кортиков, кинжалов и сабель. Инкрустации на зажигалках, портсигарах (у дяди Миши было несколько).

Трудно отрываюсь от экспозиций декоративно-прикладного искусства. В конце 90-х в Музее изобразительных искусств было выставлено «золото Шлимана». Я провел в зале  часа три. А маленькие поделки древних египтян и греков, которые выставлены в витринах Эрмитажа!

Болоньевые плащи 60-х годов – отдельная тема. Вещь чрезвычайно удобная. Плащи были удивительно легкими, сворачивались в небольшие валики и прятались в чехлы с замочками. Свернутый в чехольчик болоньевый плащ можно было взять подмышку или спрятать в портфель, как зонт. На внутренней стороне плаща, под воротником, располагалась «лейблочка» итальянской фирмы-изготовителя. Небольшая, как марка средних размеров. На бледно-желтом фоне был не просто нарисован, а каким-то хитрым способом выпукло «нанесен» коренастый, одноногий (на деревянном протезе), грозный и одновременно очень смешной пират. На голове - красный платок. Черная повязка на отсутствующем глазу. Черная трубка. Голубая тельняшка. Зеленый камзол и синие штаны до колен. На единственный серый гольф был надет грубый черный башмак со светлой пряжкой.

Четкость картинки потрясала. Изготовители умудрились втиснуть в уголок малюсенький итальянский флажок, да еще название фирмы. Я подолгу рассматривал симпатягу-пирата. Даже обдумывал, как бы потихоньку срезать этот знак. Однако этикеточка была не пришита, а каким-то хитрым способом приклеена.

Почему такая манящая штучка спрятана от глаз, почему ее не пришить с внешней стороны, на грудь, например. Что такое красота, я уже ощущал. В спальне стоял большой шкаф. На нем я обнаружил толстый рулон репродукций с картин великих художников.

Обнаженное женское тело меня поразило. Как не стесняются люди рисовать такое? Все это детсадовские штучки: девочки и мальчики отдельно. Стеснительность, страх наказания за явленное голое тело (свое или чужое) вбиты был намертво. Как-то сразу отложилось: картины свернуты и спрятаны на шкаф из-за голых женщин.

Картин с обнаженными телами было четыре или пять, остальное – пейзажи, натюрморты, мифологические сюжеты. Но ради них я забирался на шкаф. После просмотра старался свернуть репродукции так, как они лежали до моего посещения. Я еще только проходил букварь. Но на обороте репродукций рассмотрел черные рамочки с названиями картин. Старался прочесть. И прочел. Когда в ряд сложились имена Данаи, Андромеды, Венеры и Сусанны (эта Сусанна давалась мне дольше всего, мешали образы омерзительных дедушек), что-то «щелкнуло» в моей голове. Как-то сразу открылась великая тайна сочетания букв в слова. До сих пор, воплотив это умение в автоматический режим, ощущаю легкий привкус плотскости совершаемого деяния.

Ощущение восторга было сладострастным. Впервые эротический сон я увидел, когда жил у бабули Ани, в Уральске, и еще плохо умел говорить. Мне приснился овальный темный водоем, и вокруг него передвигалось какое-то существо. Я не видел, кто это. Но вот этим будоражащим чувством был потрясен – из-за плотоядно сложившегося ощущения, что неведомое существо тоже имеет овальную форму, как и темное озеро. Во время мгновенного, как вспышка, осознания темное озеро вдруг «задышало», овал ожил и не пошел волнами, а как-то плавно заколебался. Изгибы лениво проснувшейся, густой воды искрой вздрогнули в той части тела, где у людей томление плоти, сладкий-сладкий жар.

Примерно в то же время я видел сны-ужасы. Чаще всего летел на неодолимую высоту или падал в пропасть. В общем, летал. И, когда падал в пропасть, научился по собственному

желанию просыпаться. С облегчением начинал вопить, плакать, чувствовал, как с криками и слезами замертвевшая в страхе маленькая грудь начинает быстро-быстро «оттаивать».

Здесь – иное. Был испуг. Но заставлять себя проснуться и вопить не хотелось, хотя что-то подсказывало, что это нужно было сделать. Хотелось продлить это горение.

Вдруг все кончилось. Я проснулся. Видимо, даже очнулся, дернувшись. Бабуля Аня подумала, что мне приснился страшный сон. А я совсем не хотел плакать. Я вообще не хотел просыпаться. Но отчего-то стало страшно, что бабуля узнает о моем сне, о котором хотелось бы знать только мне. И я фальшиво заголосил.

В подростковом возрасте никаких «колышащихся овалов» не снилось. Все было еще очень нежно, но уже не отвлеченно и вполне конкретно. Заканчивалось известно – непроизвольным физиологическим наслаждением.

Раскрытие тайны буквосочетания очень напомнило мне детские «овальные» ощущения. Читал резво (чего ж не читать, если процесс доставляет удовольствие отнюдь не платонического свойства). Добавилось тщеславие. Никто в классе не мог за минуту прочесть столько текста. Прыткость в чтении моментально потянула за собой математику. Тогда учебники арифметики были продолговатые. Серая обложка разграфлена клеточками, как в тетради для арифметических упражнений. Букварь я прочел до конца молниеносно. Изрешал все арифметические примеры. От нудного вырисовывания палочек в прописях уходить не спешил. Здесь тоже вмешалась физиология. Процесс «красивого», безупречного «выписывания» сначала деталей букв, а затем уже букв и слов доставлял не столь сильное удовольствие, как «совокупление» букв, но удовольствие это было того же рода. Выбился в круглые отличники. Непохожесть на других детей нравилась.

В поздние осенние дни 68-го решался вопрос о формировании звездочек. Готовилось вступление в октябрята. Это было, как древний обряд инициации, не менее важно. По причинам, о которых я не забуду, вступление в октябрята было для меня сломано. Травма в душе до сих пор. В том ноябре маленьким зернышком в сердце запала то ли хитрость, то ли скрытность, которая выросла в железный стебель, пронизывающий мой дух и по сей день.

Я вырвался в лучшие. В глазах одноклассников читал когда зависть, когда восхищение. Учительница хвалила меня, выставляла в качестве примера. Я чувствовал, что довольна и горда мать, доброжелательно удовлетворен отец. Когда из Уральска звонили бабуля или дедуля, когда мать отсылала туда письма, то главная новость – успехи Игорюши. А Игорюша знал, что секрет успеха, собственно, и не в нем. Просто чудо нашло место для своего явления в голове именно этого мальчика. И мальчик, хоть и маленький, осознавал: «взрыва» с внезапным озарением при попытке прочесть имена голых женщин на пыльном шкафу могло бы и не быть. Сила была в чем-то запрещенном, тайном, стыдном.

Мог бы сказать другим, отчего это вдруг стал быстро читать и считать, да не мог. Стыдно было. Сокрытие тайны, которую открыть нельзя, – вот что замутило мелкую лужицу детской души.

Красота и порочность встали рядом. Мать накупила этих плакатов в книжном магазине, в Москве, куда она ездила на конгресс колористов. Надеялась взять их в рамки под стекло. Частью украсить стены нашей квартиры, а часть оставить для подарков. Затея так и не осуществилась.

Пират с болоньевого плаща «поломал» привычную связку эротического и прекрасного в интерпретации Рубенса, Рембрандта, Брюллова (чуть позже Сусанны прочел еще имя Вирсавии). Этот одноногий бандит «по-свежему» вскрыл мой глубокий подвал с овальным озером. Потом пошли комиксы (их я увидел впервые в 73-м году в Поваревке), проспекты с фотографиями привлекательных западных автомобилей.


Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Каприз

    Вот мимо женщина прошла, В ней не обида и не милость, Искала что-то – не нашла, Лишь шаг ускорила и скрылась. Мужчина встал, чего-то ждет, Следит…

  • О пользе знания

    Студенту злые педагоги Вчиняют форменный допрос, Задачи ставят, он, убогий, До них мозгами не дорос. Природа-матерь беспощадно Вопросом давит на…

  • Хирург

    Валялась девушка в канаве, Мальчишка рухнул на траву. Что делать ей в глубокой яме? Кто прокатился по нему? Мужик, споткнувшись, занедужил, Вопит…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments