i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 78)

Отец понимал, что статус маминой семьи выше, чем его. У жены отец – подполковник милиции, мать – администратор в главной гостинице города. Брат – студент. А у него? Отец – инвалид, мать – билетер в бане, брат и сестры вообще неизвестно кто. Один он выбился «в Питер», да и то не пожелал там зацепиться, уехал обратно в Чебоксары. Как же! Мама болеет, папа болеет, младшие сестры с братом, помогать надо.

Моя мать тоже хороша, идеалистка и энтузиастка. Раз любимый Юра едет в Чебоксары, то еду и я. Обернулось скандалами.

Все-таки есть в отце чувашская кровь! Упорная вредность в нем присутствовала. Было в нем стремление показать, кто в доме хозяин. Ты человека можешь любить, но и любимого потерзать приятно.

Отец знал, что в письмах в Уральск мать рассказывает бабуле о своей чебоксарской жизни. Через мать он и ее родителям показывал, кто в доме главный.

Бабуля Аня водила меня в музей, в театр (а в Уральске был русский драмтеатр), в свое любимое кино. В Уральск каждый год приезжал цирк. Ходили и в него.

Представить, чтобы баба Рая (папина мать) пошла со мной в театр или музей! Никогда в жизни. Как села она в своей бане продавать билеты, так и сидела до самой смерти. Уровень Дмитриевых был выше уровня Моляковых. Отец эту разницу ощущал и реагировал на нее. И все-таки отец ради матери более высокий статус Дмитриевых терпел. Исчезал из дома, бродил по Уральску, но отношения поддерживал ровные.

Когда прилетали родители, был праздник. Отец с дедом выпивали, шероховатости в отношениях уходили на второй план. Дедуля тоже любил петь. Был отличный баян (дядя Вадим, мамин брат, учился в Уральском музыкальном училище). Была мандолина. Деревянная, пузатенькая, дедуля играл на ней мастерски. Получалось у деда и на баяне: все основные застольные песни он знал. Оттого деда любили в больших компаниях.

Отец брал черный лакированный баян. Дедуля настраивал мандолину. Мать с бабулей готовились петь. Начинали. Получалось. Мандолина и баян выдавали общее звучание, слаженное, красивое. Баян бархатно рычал, был опорой звука, а маленькая мандолина - над баяном. Тонкий звук соло вырастал из ласкового рыка. Было ясно: есть высшее, что стоит над инструментами, над человеческими голосами – музыка. Она – главное. Заканчивалось все русскими песнями и романсами. Пели «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах…». Отец неизменно исполнял «Степь да степь кругом…». В моменты слияния голосов баяна и маленькой мандолины я затихал в углу. Ловил музыку. Так же, когда слушал казахскую домру.

Взрослые кончали петь, шумно собирались. Шли гулять. Любили гулять по главной улице города.

Я любил гулять зимой. Мы шли на городской стадион, где были снежные горки, Дед Мороз и Снегурочка, елки в цветных лампочках. Но лучше – летние прогулки. Дедуля и бабуля выходили нарядные. Я - как на картинке. Одежду для меня шила бабуля – штаны, рубашки, трусики. Только майки были покупными. Любимые короткие шорты. Из чудесного тонкого материала. Хорошая шерсть. Тщательно проглажены, всегда стрелки. Лямочки на спине шли крест-накрест. Спереди застегивались на светлые пуговички. Лямки не жали на плечи, но и не болтались. Цвет – светло-желтый.

Рубашек же бабуля мне сшила несколько. Нравилась белая с коротким рукавом, которую мне надевали на утренники. Все было сшито из старых вещей.

Дедуля был интересен пистолетом, медалями на кителе и мандолиной. Из бабулиных вещей-сокровищ главной была китайская швейная машина. Интересно – бабуля двигает ногой, а хищная игла пронзает вбегающую под блестящие салазки ткань. Челнок с нитками, ремень, не плоский, а четырехгранный, металлические шпульки. Занятно. Бабуля то убыстряла, то замедляла ход ноги. Вдруг вовсе останавливала движение, перебрасывала ткань, и в новом месте беспощадная игла начинала быстро-быстро ее разить.

Что такое ткань? Это не только большие пространства, покрывающие спину и грудь. Ткань – это шов и полоска ткани, прилегающая ко шву. Не будет шва, распадется и ткань. Ровный ли шов, виднеется он или его вовсе не видно, морщит что-либо вокруг шва или нет, это, прежде всего, ткань, потому что именно шов есть место соединения куска бесформенной ткани и человека.

Некоторые ткани бабуля прогоняла быстро. Простыни, например. Или оконные занавески. Р-р-раз – и огромное пространство ткани готово. Я ее трогал до и после прошивки. До - постельная ткань ничего «не говорила». После пропуска через стальную иглу начинал ощущать, что ткань становится воздушной. Бабуля ворчала: «Не трогай прошитые простыни».

Были ткани другие – солидные. Здесь бабуля работала осторожно, часто останавливала неумолимый бег иглы, перекидывала полотно по одним ей ведомым правилам. Ткань, взятая в плен швов, менялась. Взрослым я научился все упрощать. Просто ткань была дорогой. Поэтому бабуля обходилась с ней так «вежливо».

«Дорогая ткань», «дешевая ткань». Было мерило: до шва и после шва. Шов делает машина. Даже человек не такой важный. Бабуля? Работает себе ногой. В итоге – чудо. Бешеная иголка меняет ткань, придает ей неведомые качества, которые, пусть на ощупь, мне понятны.

Эталон твердости в сознании - игла швейной машины. Собранная воедино твердость –коробочка, в которой хранились машинные иглы и которую бабуля давала мне посмотреть. Не железная балка или стальной лист были для меня воплощением твердости а «действующая» твердость. Она служила источником изменения качества вещей.

Бабуля любила магазин тканей. Я стоял рядом, пока она характерным движением пальцев ощупывала край полотна. Материя висела длинными полосами, лежала свернутая в рулоны. В магазине не шумно, даже если много народу. Продавцы тканей люди не громкоголосые.

Покупатели шевелили пальцами, делали короткие движения ладонями, трогали, осматривали товар. Переговаривались, почти шепотом, с торговцем. Вдруг он вскидывал кверху деревянную палку-метр с металлическим наконечником. За края метра как-то цеплялась ткань и выходила из рулона во всей своей красе. Не снимая ткань с метра, продавец накидывал ее себе на грудь, чуть склонялся назад, так, чтобы она чуть-чуть облегла фигуру, и замирал. Посетитель отходил, откидывал голову, щурил глаза. Присматривался. Оценивал. Плавно припадал к прилавку. Вновь нежно трогал ткань, расстеленную на груди продавца. Потом они снова доверительно говорили, и вновь кверху взмывал на метре кусок ткани. Все повторялось.

Уральский магазин тканей был для меня школой. Располагался он в длинном одноэтажном доме из красного кирпича. Кирпич был дореволюционный, плотный. А дом выглядел большим. Был цокольный этаж. Окна забраны железными ставнями.

Окна первого этажа были очень большими. Черные кованые ставни. Снабжены черными крюками, которые вдевались в кольца, вмонтированные в стену. Из кирпича украшения: полустолбики, пилястры, обводы, аккуратные впадины в стенах для ставен. Ставни открываются, и не болтаются на крюках, а точно входят в эти углубления. Когда попадаешь внутрь – ровная прохлада, даже в жаркие дни.

Таких зданий в Уральске было много. Все неуловимо похожи на главный городской храм, сохраненный, великолепный и гордый, стоящий на площади рядом со стадионом. Там был размещен краеведческий музей. Туда мы ходили с бабулей. До сих пор ощущаю под руками прохладу окаменевшего дерева и неидеальную ровность гигантских бивней мамонта.

И магазин, и храм, и другие здания города, которые я обозначил для себя как «старинные», были разными. Но чувствовалось, что это все одно и то же. Солидно. Богато. Здесь тоже было нечто такое, что присутствовало во всех этих строениях, как музыка в баяне и мандолине. Здания были разные, но объединяло их одно. Тусклое название этому тоже «музыка», еще лучше - «красота». Такие строения, как новый дом, в котором жил теперь дедуля, или построенный напротив двухэтажный «современный» Дом одежды, тоже несли в себе нечто единое. «Единое» Дома одежды никак не хотело накладываться на то, что было единым для магазина тканей или храма.

Неуютно я почувствовал себя, когда мама вдруг вскрикнула радостно: «Ой, а вот мой дворец пионеров». Передо мной стояло здание, обозначенное как «старинное», красивое красотой храма. Причем тут пионеры, ребята из «современного, моего» мира, приходившие к нам в садик, было мне непонятно.

Несоединимо это в моем сознании до сих пор. Понятие «солидность» или «добротность» воплощается во мне образом уральского магазина тканей. Там темная шерсть, тихие переговоры продавцов и покупателей.

В Уральске произошла «привязка на местности». Местность называлась «мир людей». Твердость – значит стальная швейная игла. Солидность (и вообще, серьезность) – шерстяная темная ткань из уральского магазина. И так далее. Самые нужные понятия определил для себя в Уральске.
Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments