i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Две даты

2 сентября 45-го года окончилась Вторая мировая война. 31 августа повесилась Марина Цветаева. 70 лет прошло с повешения. Окончание войны, даже некруглая дата, несравненно важнее неполного юбилея самоубийства. Точно так же, как вот я - малюсенький, а моя страна огромная.

Есть некоторые ещё - помнят о самоубийце. Но их всё меньше и меньше. Кому нужна такая затратная, по-настоящему, по человечески неудобная вещь, как поэзия?

Но, речь-то обо мне. А мне дата небезразлична. То, что Цветаеву ценю больше Ахматовой - факт. То, что Гиппиус не любила эту самую Цветаеву - тоже факт.Факт и то, что Цветаевой было на это наплевать. В женском воплощении – ум мощного мужика. Разве можно смотреть на это без сострадания. Как корёжило, как било это мужское начало женщину – жуть. Да, по всему ещё – наше, русское, отчего и живы мы – через поэзию, через прямо-таки физическую любовь к Пушкину – открытость пустой, бесконечной яме космоса.

То же, что и с мужским началом – страшно смотреть было, как корожило и било маленькую женщину. Все мы в России любим эту отраву – посидеть рядом с тем, через которого струится ужас космоса. Стишки почитать.

…Время! Я не поспеваю.

Время, ты меня обманешь!

Время, ты меня обмеришь!

Время, ты меня крадёшь!
- Поезда с тобой иного
Следования!..
Ибо мимо родилась
Времени! Вотще и всуе
Ратуешь! Калиф на час:
Время! Я тебя миную.


Вот и миновала... Головой в петлю. По молодости – в этом была “поэтическая” тайна. Все поэты не своей смертиью умирают – вот и эта. Читал – читал – думал: “Эта та – от чего?”

Может папа – музей слепков организовал. Всё великое – но всё ненатуральное. Этакие задворки Эрмитажа. Мама – чрезвычайно странная особа. Получилось: женский слепок с древнего мужского торса. Греческого. Все Крым, Крым. В Питере революция, любимый Блок радостный вместе с Брюсовым в пользу революции определяются, а она, видишь ли, в Феодосии.

И муж, Сергей Эфрон, чёрте где болтается – то он белогвардеец, то революционный советский агент в Чехославакии. К тому же, вечный студент. Значит – нет денег. А Цветаева к материальным трудностям никак не приспособлена.

Вдобавок к неизличимым изломам души нарожала детей. И это почти лесбийское – Софья Парнок. И всё это разъясняется. Серебряный век... Все шибленные...

Как я по Вашим узким пальчикам
Водила сонною щекой,
Как Вы меня дразнили мальчиком,
Как я Вам нравилась такой...


Какие-то бесконечные мужики. Берлин, Прага, Париж – нищета, грязные мётлы, пшено и постное масло. Выкодрючивание на голой, раскалённой сковородке. Сейчас это противно. Даже резкое, обрывистое и опасное, как бритва, Маринино слово не может одолеть чувство брезгливости. Брезгливости по отношению к себе самому. То же – чёрт на раскалённой сковородке. И сковородка не моя. И огонь не я разжигал.

В довершении ко всему детей пережила. С Муром нечто неясное. Любила же (лучше бы оставила в покое) Ариадночку. Ариадна Эфрон – жизнью своей и мыслями – нравится мне гораздо больше, чем её вечно “разогретая” мамаша.

Маленькая Аля пишет: “Моя мать. Моя мать очень странная. Моя мать совсем не похожа на мать. Матери всегда любуются на своего ребёнка и вообще на детей, а Марина маленьких детей не любит”.

Потом десятилетиями трудится Аля в Клубе, в Туруханске. И сидит со Шкодиной вв маленькой кухоньке. В петлю не лезет. Ни на кого не обижается. Рисует стенгазеты на Новый год и 8-е марта. Где Париж, и где Туруханск? И – ничего.

Вот Ахматова со своей подружкой Раневской, в войну, кажется в Ташкенте. Пили водочку и винцо наедине, тоже ничего. Легенда. Великая Ахматова.

Маленькое повешение маленькой гражданки Марины Цветаевой. Думаю сейчас – а, может, страшной гражданки Цветаевой. Софья Голлидэй. Не совсем нормальная дочь Ирина. Ирину – в детский приют. В приюте Ирина. Без матери, гибнет от слабости. Пишет: “мой праздник жизни – стихи... Ну, Аля выздоровеет, займусь Ириной”. А теперь поздно...

Ничего личного. Только поэзия. Как чудовищный тесак, разрубающий всё привычное, естественное – мать, бабушка, брат, отец. Тесак этот в руках у Марины. Устала рубить – петля. Когда-то с томиком Марины не расставался. В конце девяностых вскарабкался на Ай-Петри с её книжкой. И, дурак, читал на вершине – там где камни, ветер и солнце. Теперь на Ай-Петри стихов не таскаю. Тем более цветаевских.

Взяв томик русской поэтессы,
Стою у кромки голых скал.
Такой изысканейшей пьесы
Не видел раньше, не читал.

Корона реет над волнами
В километровой вышине.
Дышу то ветром, то стихами
В безлюдной, светлой тишине.

В строках загубленной Марины
Увидел пропасти провал,
Её иззубренной вершины
Скитаясь по миру, искал.

Хотел увидеть то, что спето
Сиреной, певшей у вершин.
И вот стою – Ай-Петри. Лето.
Взмывает жаром из долин.

Как кромка пропасти бездонной
Её негладкая строка.
Она ушла непокорённой.
Шагнула в пропасть. И в века.

20 августа, 2001 год, Ай-Петри


Subscribe

  • Между прочим

    Непростые переговоры в Алатырском районном отделении партии.

  • Между прочим

    Алатырь. Встреча с Викторией Сергеевной Владимировой - педагогом-логопедом, известным не только в Алатырском районе, но и в России, и за границей.

  • Между прочим

    Встреча в Кирском лесничестве Алатырского района с Александром Ивановичем Мартыновым.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment