i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 76)

Чебоксары остались в памяти кусочками. Ограда детского сада в поселке текстильщиков. Дождь на улице Карла Маркса и деревья, корни которых закрыты чугунными решетками. Я хочу идти по дорожному бордюру, а мама спешит и куда-то тянет меня.

Опять же мать. Мы идем с ней возле памятника Ленину. Мама говорит, кто это такой. Он огромный, идет в кепке и пальто. Руки у Ленина сомкнуты за спиной. Под нашими ногами черный карельский гранит.

Помню дом деда Вани. Больше от Чебоксар в первый раз у меня ничего не осталось.

Уральск начал «просыпаться» во мне тоже кусочками. Керосинка, горит огонь, в кастрюльке варится картошка. Большая комната. Диван с круглыми валиками и высокой спинкой. Над спинкой длинная полочка. Спинка украшена расшитыми салфетками. Салфетки белые-белые, с маленькими цветами. На диване – круг. На нем натянута материя. Воткнута игла. Кто-то вышивает, но не закончил, вышел на кухню. На наддиванной полке целый ряд мраморных слоников. Хочется слоников. Меня берут на руки. Куда-то несут через темные помещения. Яркий свет. Я на руках у бабули. Воздух весенний. Рядом красная кирпичная стена. Дом красивый, старинный. Напротив, через улицу, такой же, красного кирпича, дом. Сбоку огромное крыльцо с кованой решеткой. Улица немощеная. Весенняя грязь. Низенькие мазанки с маленькими окошечками. Между рамами пыльная вата. На вате фигурки медведей и зайчиков.

Мы куда-то идем с бабулей. Не могу совместить две вещи – дорожная грязь и вата в низеньких окошечках рядом с грязью. Это - Уральск.

Уральск более связно. Мы с мамой подходим к углу белого четырехэтажного дома. Зачем-то прячемся, а мама говорит, чтобы я выбежал из-за угла и побежал к той женщине, которая во дворе развешивает на веревке белье.

Я бегу, кричу, а сам уже не помню, как выглядит бабуля. Женщина оборачивается, и я узнаю ее сразу. Бабуля радостно вскрикивает, хватает меня на руки, кружит. Потом снова радостные возгласы, это показывается из-за угла мама. Бабуля держит меня на руках, но умудряется обнять маму. Какое-то время стоим обнявшись. Ясно – мы приехали неожиданно.

Мать исчезает, а я живу с бабулей и дедулей. Они теперь для меня мать и отец, а настоящие мать с отцом приезжают только летом. И это праздник. Меня к этому празднику готовят. Я стараюсь не безобразничать, чтобы заслужить их благорасположение.

Встречать родителей ездим на аэродром. Автомобиль дедов. Он офицер, на нем темно-синяя милицейская форма, скрипучие ремни, китель, погоны. Дед – красавец. Он снимает фуражку, и прядь кудрявых волос падает на чуть вспотевший лоб.

Машину дед называет «козлом», приказывает водителю подождать, когда мы идем к одноэтажному деревянному зданию аэровокзала. Приземляется серый двухмоторный самолет с четырехугольными иллюминаторами.

Стоит рев, потом моторы успокаиваются, и на поле высыпают пассажиры. Из-за забора я стараюсь разглядеть в толпе родителей. Не узнаю их. Они сами меня находят. Несколько неловко от того, что эти не вполне знакомые люди по-хозяйски тискают меня, берут на руки. Хохочущий отец подбрасывает меня вверх. Хочется, чтобы он подбрасывал меня еще и еще, но стройная светлая женщина останавливает мужчину. Все-таки дед роднее. От отца я тянусь к деду. С его рук исподлобья выглядываю на прилетевших.

По дороге домой взрослые оживленно разговаривают. Вокруг степь. Дорога бежит между высокими тополями. Дома накрыт стол. Начинается праздник. Едят, пьют. Только родные: я, мама, папа, дедуля, бабуля.

Папа с дедулей выходят покурить на балкон. Внизу – центральная улица. Тротуары. По ним ходят ярко одетые люди. Потом деревья. В тени деревьев арыки. В арыках течет вода. Потом уже дорога. А за дорогой – центральный универмаг.

Любил ли отец Уральск? По-моему, не очень. Мама – любила, знала его улицы и закоулки. Странная смесь людей - местные казаки, приезжие ленинградцы, много казахов.

Диковинно выглядели казахи. Дедуля, бабуля относились к ним естественно, по-дружески. Работали вместе, дружили. Странные их имена произносили без какого-либо напряжения и на бытовом уровне знали казахский язык. Спокойно относился к казахским ребятам и я. Полгруппы в детском саду были казахи. Правда, говорить по-казахски я не мог, но сама речь нравилась. Концерты казахских артистов по радио. Звук домры действовал гипнотически. Заунывно звенит домра. Льется тягучий голос певца. Сухое дерево, две струны, длинный изящный гриф и – степь. Домра была похожа чем-то на лук. Ее звук – долгий, одинокий полет стрелы. Неотделим от степи, которую любил и знал, от конских табунов и верблюдов.

Вокруг Уральска степь засеяна хлебом. И бесконечные бахчи вдоль Урала. В степи дороги – ровные, прямые, как тонкие копья кочевников. Я клал голову рядом с радио (оно стояло на комоде, возле было кресло) и слушал, слушал заунывное пение.

Чувашский язык нравится меньше, чем казахский. Не нравится чувашская музыка. Поют громко, на резком языке. Музыка вызывающая. Кричат, взвизгивают женщины, не пляшут, а чего-то из себя изображают. Вот, мол, мы какие! Женщины как начнут мелко и громко бить сапожками в пол! Сыпаться дробью. А потом и мужики вступают. Те уж колотят сапогами так, как будто хотят взорвать площадку, на которой пляшут. Чтоб «взрывная волна» уходила не наружу, а в землю.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Заметки на ходу (часть 467)

    У Вундта, пишет Фрейд, есть концентрация раздраженного общего чувства. Про общее чувство понравилось, а дальше было не так, как у Фрейда. У него…

  • Заметки на ходу (часть 466)

    Крым в снах странный. Не море, а река. Река серая, а по берегам черные деревья. Мне известно, что это не река, а море. Важен не объект, а «чувство»…

  • Заметки на ходу (часть 465)

    Народу не нравится такое руководство. Так не нравится – до смертельного безразличия. Как до революции. Тогда телевизора не было – и народ…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments