i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Золотые мурашки

После мероприятия – парикмахерская. Стригусь в «Ровеснике». Женщины зрелые, пальцы теплые, движения мягкие. Людям, не могущим больше выпивать, – цирюльня первая услада. Когда холодная бутылка водки – запотевшая, с напитком весьма загустевшим – вместе с колбаской и огурцом ставится на стол, и рюмочки, и без забот – это здорово. Жидкий лед медленно стекает по горлу вниз, отогреваясь. В животе – теплый взрыв, а вверх бегут миллионы шустрых, золотых мурашек. Вниз – вверх, вверх – вниз – движение первого наслаждения. Хороший кусочек огурчика, колбаска продлевают подготовительное движение, и красные цветы в мозгу раскрываются не так быстро. Но когда алый цвет захватывает мозг, когда мысль обретает объем, а слово цвет, хочется говорить еще минуту назад никчемные предложения. Держишь слова, как бусы, облизываешь каждую бусинку, и одна за другой они падают в открывшийся звездный колодец мозга. Голова, мягко расчехленная алкоголем, дает бескрайней темноте духа стать влекущей, ласковой, неодолимой. Слова льются из твоего рта, карусель чудных звуков через горло, глаза, уши, кожу головы бегут в мозг, вылетают из мозга. Сердцу хорошо, покойно. Голова тяжела, но это тяжесть мысли, готовой вот-вот прорваться…

Вот что такое первая, пятидесятиграммовая рюмка холодной водки. Что касается меня, та первая рюмка всегда должна была быть большой. Тяпнул, завел чудную карусель слов сквозь сердце и голову и, в силу характера, сидишь тихо-тихо. Мог бы выпустить тугую пружину – ан, нет. Пусть распрямляется медленно, проникновенно, интимно.

Парикмахерская с теплыми белыми руками, вполне достойная замена первым пятидесяти граммам. Мужчина – кот очень чистоплотный. Когда стригут тебя, бреют – это удаляют с твоего лица одежду. Борода, усы, длинные патлы, бакенбарды – видно только, что за завесой волос мечутся тревожные глаза хищного существа. Бородатые восточные мужики завесили лица своих женщин паранджой, поскольку в отсутствие зеркал давным-давно желали видеть свое отражение. Неспокойные, таинственные глаза восточных женщин. Если женщина раздевается – видеть это может только один. Кто-то постукивает в бубны, звякают деликатно монисты, спокойно гундит зурна.

И вот в Европе кто-то почувствовал, как приятно ощущать стрижку. Завеса черных волос опадает. Является голос лица. Раз в месяц посещаю сеанс сладкого раздевания лица, головы. В «Ровеснике» дамы чисты, аккуратны. Только там они обогащены солидным опытом прикосновений. Глядят на твою облезлую головешку нежно, будто страстно шепчут глазами. Халаты у мастериц легкие, весьма удобные для мужских глаз, вырывающихся на свободу от надоевшего вида твоей заросшей рожи. Вверх – вниз. Хлопотливо жужжит ножиками-малютками электрическая шустрая машинка. Участливо приподнимает разметавшиеся патлы крупная расческа. Чтобы мысль легче бегала по бесконечному колесу мозга, чтобы макушка алела и наливалась страстным соком, тебя опрыскивают из пульверизатора, а если пожелаете, то и одеколоном «Красная Москва». Кто-то приготовился аккуратно срезать тебе головешку. Срезать так, чтобы было это счастьем и избавлением от тяжелых дум и жестоких предчувствий. Шею обернули теплой стерильной простыней. Подложили под шею хрустящую салфетку. Обернули грудь, плечи, опять же шею накидкой из того же материала, что и халатик ласковой тетушки. Головка, воспаленная маленькими глазками и скромными прикосновениями, словно алая вишенка на белом поле крема. Друзья – вот все сладкое, что могу вам предложить. Срежьте и съешьте. Раздеваю свою голову не до конца. Чистые женщины не занесут заразы ни в чувства, ни в мысли. Понимаю тех, кто аккуратно бреет еще и лысеющую голову. Лучше все-таки – пусть будет прикрыто. Вместилище моей мысли, пастбище моих золотых букашек лучится пушистым упорством совсем короткого волоса. Все остальные черты лица – вот они, обнаженные. Нос боксера. Уши борца. Скулы страдальца. Маленькие глазки (я то думал, что поэта!) дебелого хряка. Щеки впали. Виски ввалились с боков в плебейский череп. Ощериться, приподняв брови, на белый свет, накинуть на переносицу каплевидные американские очки, прочертить белую кожу явившейся кожи вокруг ушей темными душками – и к солнцу, жаркому, беспощадному. Телефон давно надрывается. Сообщаю, что взять меня нужно с остановки на Николаева. Серая здоровая машина подлетает быстро. В Липово. На кладбище к отцам. А.Р. рядом. Чуть выпил, грустен. Говорит: хорошо тебе было. Когда стригут тебя – всегда хорошо. На кладбище я пошел к могиле отца А.Р. Он пошел к моему папе. Встретились и уже вместе сидели на могиле отца А.Р. (для этого он и летел из Америки). Потом долго разговаривали на могиле моего папы. Слишком рано «состригла» смерть наших отцов с земной макушки. Но когда родители наши уходили (а мы твердо об этом знаем), по земному шарику промелькнули миллиарды золотых мурашек.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments