i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Categories:

Заметки на ходу. Мысли

И снова отрывок из моей книги "Заметки на ходу". Желаю приятного чтения:


Выражаю благодарность редактору -
Наталии Евгеньевне Мешалкиной
и ее маме Галине Константиновне


Посвящается маме и отцу


Мысли


На теле есть граница между внешним и внутренним. «Контрольно-пропускной пункт» здесь – лицо. И прическа (или полное отсутствие растительности на лице), и уши, и брови, и высота лба, форма носа, подбородок, губы – все это как бы «гарнир» к главной изюминке – глазам. «Глаза выдают человека» как такового. У животных, даже самых развитых, таких выражений глаз быть не может. Но может не быть у человека выражения глаз. Просто голо, пусто – и ничего.
В глазах – человек, провалившийся во внутреннее пространство. Два вектора «распяливают» человека (как между двух берез). Одно стремление вовне, другое – внутрь. Пока хватает сил, эти стремления удается завязывать в единый узелок. Десятки миллионов жизнь «на разрыв» не выдерживают. Узелок рвется, и в одном физическом теле буйствуют уже два процесса: блуждание в одиночестве вне природы и окончательная капитуляция перед бессознательным. Этих несчастных держат в психбольницах.
Когда два этих устремления «рвут» человека на куски – это видно по глазам. «Иван Грозный и сын его Иван». Глаза Грозного. «Княжна Тараканова» Флавицкого.
Когда же напряжение разрыва ослабевает, это тоже видно. Внутреннее свечение льется сквозь очки, неотделимо от лица, есть само это лицо. Тут и физиология – сетчатка уникальна.
Имея изначально одинаковую одежду, люди со временем стали разнообразить ее. Придумывание одежды превратилось в одну из главных забав человечества. Внутренняя свобода человека, все возрастая, наполняла этой совокупной энергией все племя. Снабженные огнем и шкурами, племена осваивали огромные ареалы. Начались неизбежные столкновения с соседними людскими коллективами.
Мало уже было согреть тело человека. Нужно было «согреть» тело племени, зажечь в нем «внутренний огонь» инаковости. Мы лучше, потому что другие. Но отчего же другие? Отличие было найдено во внешнем облике. Одежда (первоначально – раскраска, татуировки, искусственные шрамы) должна быть особой. От природы «ушли» недалеко и в ней черпали вдохновение в конструировании одежды. Раскраска и одеяния племен, почитавших медведя, не были похожи на внешнее оформление тел тех, кто поклонялся орланам или волкам.
Одежды должны были быть броскими. Сила инаковости выявилась скоро и мощно. Индивидуальность жадно «всосала» этот новый способ отстранения. Господствовал матриархат, племенные украшения женской половины были более вызывающими. Не мог, однако, человек еще быть совсем один. И если уж человечество «вываливалось» из природы, то делало это коллективным порядком. Племенная общинность сковывала свободу отдельного индивида, но эта «скованность» была залогом продолжения «освобождения» от природы. И чем сплоченнее было племя, тем удачнее и быстрее устраивало оно свою жизнь помимо природных условностей. Наступило равновесие племени, отколовшегося от природы, но не порвавшего с ней окончательно.
И индивида, рвущегося за пределы племени, но не порывающего окончательно со своей общиной. В промежуточном состоянии «ухода-принадлежности» он возвышается над природой, делая именно это воспринятое величие началом своей индивидуальности.
Не заставишь кочевника не любить степь. Губительная отдаленность рвущегося из природного бытия человека сглаживается общинным существованием. Неповоротливое тело общинного быта застряло на самом выходе из мира, и в нем, как в огромном комке ваты, глохнут кинжальные удары человеческого индивидуализма.
Но человек успевает напитаться отравой инаковости. Это и отражается в одежде. В основе почти всех национальных орнаментов лежат животные, растительные мотивы. Богато представлены знаковые природные явления - луна, солнце, вода, ветер, и т.д.
Размещая вышивку, орнамент, украшения на шкуре или на ткани, человек переплетает, скрещивает абстрактные линии, обозначившие непостижимые еще и сегодня таинственные природные явления.
Могу ли я постичь солнце? Нет! Но я могу его нарисовать! И этого мало, ведь схематично изображенное солнце лишь явленная мне «в натуре» и тайна дневного светила, и то, что не постигаю я этого величия из-за своего убожества.
Наиболее эффективные средства обозначения человеческой отъединенности есть одновременно то, что отражает слабость инаковости. Это для человека нестерпимо. Он пытается скрестить линии, наивно полагая, что одолеет свою слабость надприродного (внеприродного) существа. Отчаянные эксперименты тем более отвлекают от горькой истины, чем больше вовлечена в них вся община.
Наблюдая за фольклорными ансамблями, пляшущими в поле или в лесу, обращал внимание, что броская одежда людей никак не вяжется с зеленью травы и деревьев, синью неба и блеском воды. Костюмы артистов украшены орнаментом, который должен был бы «растворять» выступающий коллектив в окружающем. Но нет. Цветные пятна одежд выставляют человека на первый план, не приводят его в соответствие с ландшафтом. При этой конфликтности осознаешь, что именно этот покрой платья, именно эта вышивка только и уместны в данной местности.
Есть народы, «одевшие» линиями «изъятые» человеком из природы не только физические тела, но и звуки. С этого, видимо, и начиналась письменность. Слова-звуки изображались иероглифами. Сначала орнамент был прост: слово «птица» изображали птицей, воду – волнистыми линиями, солнце – кругом и т.д. Со временем «одежда» звуков трансформировалась. Линии, изображавшие привычные явления, все более отдалялись от реальных изображений.
Орнамент звуков сохранил красоту в иероглифах. В большинстве языков господствует тотальное упрощение. Вся сложность перемещается в сочетания примитивных значков. Правило: чем проще, тем надежнее в отношении букв и алфавитов являет свою фундаментальную универсальность. «Закабалить» на человечьем уровне природу, окружающую нас, чрезвычайно сложно. Отсюда - сложность орнаментов, украшений, разнообразие национальных одежд (праздничных). «Закабалить» мир звуков – еще сложнее.
Но чувства, настроения, радости и страхи поймать на «стальной крючок» повторяющегося и принятого всеми остальными звука практически невозможно. Отсюда простота изображения букв в латинице и кириллице (в кириллице – поизящнее, посложнее), небогатый состав алфавитов.
Какое-то время именно эта простота обозначения необозначаемого «двинула» вперед европейские народы. Так всегда бывает, когда не очень умелый человек пытается сходу решить проблему. Тяп-ляп – и готово! Простое решение «работает» какое-то время. Потом все рушится. Два поросенка быстро «сварганили» себе домики – один из соломы, другой из прутьев. Когда пришла пора серьезных испытаний, в выигрыше оказался третий поросенок, сложивший дом из кирпичей, хотя его «решение» было более сложным.
Простые «одежды» европейских языков продержатся какое-то время под беспощадными ударами природных и исторических стихий за счет возможных звуковых сочетаний, но разрушатся неизбежно. Дольше будут держаться языки, обеспеченные иероглифическим орнаментом.
Русский язык сложен в постижении, правда, не так, как китайский, но более гибок, мощен (китайское «мяуканье» «достает» из-за всемирного обилия детей Поднебесной). Он и «разваливаться» будет дольше западноевропейских.
Плавать на корабле из соломы (Хейердал) по океану все-таки можно. Плавать на соломенном плотике, составленном из веточек и прутиков букв и иероглифов в бесконечном океане непознанного – невозможно. Кратковременное пребывание крайне обманчиво.
Языком человечество защищается от немого холода космоса. Это вторая, нематериальная, «шкура» для слабого тела. Набросив эту «шкуру», человек обретает возможность путешествий далеко-далеко от замкнутой пещеры своего земного существования. Фантазия уносит его в бескрайние просторы Вселенной. Фантазия позволяет ему одолевать законы движения космических тел. В поэтическом экстазе, когда смыслами, заключенными в слове, человек «вскрывает» эти смыслы в сочетаниях и оттуда «выскакивают» в окружающий мир лезвия и уже, в свою очередь, «ранят» поранившее слово, истекает светящаяся кровь вдохновения. Ручейком, речкой, потоком она низвергается в темную пропасть души и там озаряет неведомое пространство.
Есть система, выстраиваемая от слова к понятию, от понятия к суждению, от суждения – к умозаключению. Это хребет языкового тела, расплывающегося под лучами разума.
Человечество упорно заделывает зияющие щели, постоянно расширяющиеся между чуждыми языками. Необходимо держать «на прокорме» целую армию штукатуров-переводчиков, исследователей литератур иных народов.
Филологи хлопочут о развитии собственного языка. Если бы в образованных людях были только филологи и писатели, то ткань языков была бы пухлой, а между разными языками не было бы практически никаких прорех.
Но словом сыт не будешь. Представители иных дисциплин все время что-то выдумывают, создают новые изделия, а следовательно, и понятия. Единая, хорошо сплетенная ткань языка лопается, и все нужно начинать сначала.
Вдруг появляется слово «ракета» или «спутник» - ткань разорвана! Человечеству тесно в языковом «спальном мешке». Человечество увеличивается в размерах. Яд цивилизованного «комфорта» все более трансформирует «легкое», бессмысленное поначалу человечество в наливающуюся свинцовую тушку. Она «провисает» в языковом мешке, нежные языковые сплетения растягиваются, смыслы рвутся, понятия ветшают. И только «стальные тросы» отборного мата порой еще выдерживают эту тяжесть, не дают «разумному человечеству» рухнуть в пропасть нелюдимого бытия.
Бесконечная штопка человеческой языковой «шкуры» именуется «контекстом». Спасает многослойность языковой ткани. Язык – не только слова, Это и жесты, и звуки, и строения. Каждая дряхлая изба – это повесть. Иногда радостная песнь, иногда – вопль отчаяния.
Архитектура – не застывшая музыка. Это узел, намертво связавший смысловые потоки, оформленные в разные языки. Самонадеянные выражения типа «понять язык природы» означают лишь бесперспективные попытки человека накинуть одежду, сплетенную из слов и смыслов на физический мир, собственного языка не имеющий. Вершиной этих усилий является город.
Коммуникации, связавшие деревни и города, это тоже «язык». «Говорит» каждый город, каждая деревня, каждый дом. «Сердцевиной» каждого дома является человек, умеющий говорить. Второе «ядро» - это место, где горит огонь или откуда исходит тепло. Третье - место, где хранятся различные документы, которыми в символах «опредмечена» законность и приемлемость человеческого существа. Но самым главным центром притяжения является для человеческого жилища библиотека. Хранящийся в «снятом виде» человеческий языковой запас придает хозяину дома не только нынешнюю приемлемость (паспорт, военный билет, страховое свидетельство, диплом), но и приемлемость в длинной цепи человеческой истории. И в каждом городе центр человеческого – библиотека. В стране – национальная библиотека.
«Связывать» необходимо не только языки. Если бы можно было материализовать все лоскутки смыслов, языковых уровней, словесных сочетаний, что составляют «идеальную» одежду каждого из нас, то какими же веселыми петрушками мы бы выглядели!
Каждый человек, в идеальном понимании, «нарезан» на кусочки разной величины. Он «разъят» между разными языками. Кто-то больше вовлечен в язык жестов, кто-то всецело поглощен языком звуков – музыкой. Кто-то – раб технических терминов и цифр, а кто-то - соблазнительных поэтических сочетаний. В каждом присутствует «пластинка» той или иной языковой «плоти». Тоненькая – музыкального языка. Толстенный кус – математического. Или наоборот. И остальных – умеренно. Ткань языка – цветная. Человек «расчленен» «языковыми» ножами.
Существует и язык одежды. Две человеческие «одежки» - физическая и идеальная – связаны почти до полного слияния. Есть языки среды, сословия. Оторвавшись от природы, человек выживает единством коллектива. Второе единство несравненно слабее первого, рано или поздно обречено. Но какие-то 20-30 тысяч лет ему все-таки удастся «продержаться» стремлением человека к абсолютной свободе. Это стремление - в одеяниях вождя. Он должен быть одет не так, как все остальные.
Язык одежды как способ выражения инаковости для остальных членов общины запрещен. Особенность в одежде (особенно у мужчин) наказывается. Что-то разрешено женщинам. Но разве и сегодня особенность в одежде не вызывает сильной зависти, горячего обсуждения и одновременно желания одеться так же?
Индустрия моды оттого и существует, что человек мечется между двумя древними врожденностями: быть как все в общине (страх выделиться) и зависть к вождю (уже выделенному, в том числе и за счет особого одеяния).
Кстати, не только «язык одежды», но и «одежда языка» в древнем племени регламентирована. Отдельные слова и их сочетания разрешалось произносить только избранным. Выделился особый слой избранных «словесников». Жреческая каста имела свою одежду, ее неодинаковость компенсировалась знанием магических текстов, заклинаний, а потом и сохранением списков со священными текстами.
Особый шик находили в демонстративной смене языка. Граф Толстой рядился в крестьянскую рубаху и портки. Будто бы босиком ходил вслед за сохой. Сам же о языке «сословной одежды» судил со знанием дела. «Мы ехали в 1 классе. Помня высказанное как-то мнение Льва Николаевича насчет дорожного туалета дамы, я, как бы шутя, точь-в-точь исполнила его программу и захватила с собой роман Теккерея. Он говорил: «В дороге надо быть порядочной женщине одетой в темное или черное платье – «costume tailleur», такая же шляпа, перчатки и французский или английский роман с собой» (Т.А.Кузьминская. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне).
Лев Николаевич знал о связи двух человеческих языков и двух человеческих «одежд». Из «правильного» сочетания выводил признаки того, что прилично, а что нет. Сам же выбирал эпатаж – ломку всяческих языковых приличий. Мол, граф, и знаю, как по нашему, дворянскому, мнению должно одеваться, но демонстративно выберу одежду и язык противоположного сословия.
Викентий Викентьевич Вересаев сообщает: «Пушкин [жил] в Царском Селе, близ Китайского домика <…>. Однажды в жаркий летний день граф Васильев, зайдя к нему, застал его чуть ли не в прародительском костюме. «Ну, уж извините, - засмеялся поэт, пожимая ему руку, - жара стоит африканская, а у нас там, в Африке, ходят в таких костюмах» (Пушкин в жизни).
Временная спасительность одежд. Во что бы ни «рядилось» человечество, но, сбросив с себя душную шубу матери-природы, вырвавшись на «оперативный простор», оно все равно не скроется от губительной вселенской стужи. То же и с языком.
Толстой «опрощался» в своих написанных для крестьянских детей рассказах. Когда я впервые их прочитал (еще в первом классе), то подумал: «Что же здесь великого?» Вот Том Сойер – это здорово! «Сбрасывалась» «одежка» литературного русского языка, одевалось рубище якобы простонародной речи. Кто не читал скабрезных сочинений (сейчас они изданы во множестве) Лермонтова, да того же Пушкина!
Как мечтал гоголевский титулярный советник о новой шинели! Он хотел одеждой говорить «высшим» языком. Робкий, хотел хоть на мгновение дать волю своему «я», прикоснуться к властному через «властное» одеяние. Слабая психика не выдержала.
Говоря об обществе разночинцев, один великий человек заявил: «Все мы вышли из гоголевской «Шинели». «Шинель» здесь, конечно же, не просто верхнее зимнее платье, а сам язык мундирной, чиновничьей России.
Есенин на фотографии рядом с Клюевым. Клюев, городской, в общем-то, уже человек, а все рядится под крестьянина. Да и Есенин – из Европы, от Айседоры Дункан, в простой среднерусской косоворотке. Игры с языками и смыслами.
Клюевские сочинения. Ощущал, что становится приторно. Читать бросал. Подозрительно прилюдное «опрощение» («оканье», из фрака – в косоворотку). Но еще более подозрительно движение в обратном направлении: исконно народное – в способ выделиться.
У Гребенщикова: «Под небом голубым есть город золотой». Текст к ломаке Борису не имеет никакого отношения. Читая как-то сборник песнопений русских сектантов, наткнулся на эти стихи.
Владимир Солоухин, выступая на важную общественно-политическую тему, начал по-простонародному «окать». На что председательствующий ему заметил: «Перестаньте окать, вы не перед читателями выступаете!»
Иногда лучшие пытались рвать языковые путы. Понимали – это лишь покровы. Пастернак как-то сказал, что для поэта важны не сами тексты, которые он пишет. Важно творческое состояние, «подъем» души.
Древние искали в лугах и степях пьянящие корни трав. Человек в зарослях выдуманных символов ищет пьянящие состояния восторга.
Борис Леонидович знал толк в ином. У Нагибина: «Пастернак влетел, распространяя запах «Шипра» и пудры. Выбритый до кости, с седым начесом вкось лба, в белых брюках и белых, начищенных зубным порошком парусиновых туфлях, черном пиджаке и рубашке апаш, открывающей в распахнутом вороте крепкую, загорелую грудь, он исходил силой жизни, глаза сверкали, а рот плотоядно улыбался, открывая конскую челюсть. Вскоре он вставит зубы, давшие красоту и без того замечательному лицу».
Пастернак был эгоист. Любил себя влюбленного, скорбел о себе скорбящем. Свою двоюродную сестру, умирающую в нищете в Ленинграде, блокадницу, он все зовет погостить в Переделкино.
Выдающийся был поэт. Но жена его, Зинаида Николаевна, знавшая поэта с бытовой стороны, презирала его. Он не переходил из одной «языковой» зоны в другую. Не видел никого вокруг и заметил (недолго ценил) лишь Маяковского.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments