i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Categories:

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 68)

Всего этого я, конечно, не думал, когда клеил самолет с таким же маленьким мальчиком. Подумалось только, что он тоже умеет чувствовать наполнение крыльев ветром.

Солнце уже садилось, когда мы вдвоем забрались на крышу. Самолет был тяжелым. Крылья еще не совсем просохли. Воскобойников решился запускать. Туго закрутил мотор, встал по ветру, лицом к полю, оврагу и Волге, плавно отпустил машину.

Мотор заработал, планер медленно, тяжело пошел над крышей, миновал ее край, завис над пропастью улицы. Вот тут, на этих метрах, ветер вступал в свои права и брал самолет на поруки. Но ветра не было. Было вечернее, летнее безветрие. Кроваво разливало свой свет над Волгой опускавшееся солнце. Еще какое-то время машина шла на моторе. Потом грузно стала спускаться к земле, закладывая круги огромной спирали. Прикидывая, где за оврагом упадет самолет, мы кинулись вниз. Только бы враги с улицы Жени Крутовой не заметили падения нашего аэроплана. Винокуровских они не любили. А мы не любили крутовских.

На улице никого, кроме мелкоты, игравшей в песочнице, не было. Мы спустились в овраг, затем вылезли с противоположной стороны. Там стояли, как каменные скульптуры в степи, железные ящики для лодочных моторов. Лодок не было. Лето. Все лодки на воде. Нашли наш, помявший крыло, неудачный планер.

Состоялся совет – сегодня запускать машину или завтра, когда она подсохнет. Воскобойников настаивал на завтрашнем дне. Я был за день сегодняшний. Обиженный Воскобойников, зная, что спор проиграет (самолет-то, в конечном итоге, мой), заявил, что теперь самолет запускать буду я, а он на крышу даже не полезет. Понаблюдает за моим позором снизу.

На крыше оказался один. Уже был настоящий вечер. Из-за горизонта чуть-чуть выглядывал распаренный край солнца. Заволжский лес стал темным, отдельные деревья не различались, шли ровной черной массой. Закат оплыл в многочисленных оттенках красного – пурпурный, бордовый, розовый, какой-то даже серый и голубой по краям. И он был огромный.

Я направил крыло. Взвел мотор. Самолет почти подсох. Почувствовал легкий ветерок и метнул планер в сторону заката. Бумажная птица, как и в первый раз, грузно пошла на моторе, миновала крышу, часть улицы. И стала терять скорость. Машина умирала на глазах. Ветру она была не нужна. Снизу кричал Воскобойников. Его было чуть слышно. Но это был крик радости. Мне стало обидно, гадко.

Вдруг в вечерней неподвижности что-то изменилось. Вновь пошел легкий ветерок. Я был в шортах, почувствовал. Клевавший носом самолет на мгновение замер метрах в ста от крыши. Потом перевернулся брюхом вверх и стал набирать высоту. Он исчез из вида где-то над Волгой. Воскобойников вопить перестал. Моя дружба с ним кончилась. Больше я не играл с ним ни разу.

***

Семьи почти всех наших знакомых после 15-20 лет совместной жизни оказывались на грани распада. Образованные люди расставались реже. Видимо, мой отец, дядя Рэм, дядя Володя Дуркин понимали: сменив женщину, ничего нового не найдешь. В физиологическом плане все то же самое. А уж в качестве претензий, родни через год выяснишь – те же претензии, та же теща с тестем, тот же пьяный братец и заблудшая какая-нибудь сестра.

Прибежит к нам Нина Ивановна, поплачет, успокоится, и снова домой. Что касается еды, то это был лишь повод для ссор. Искал же Лев Толстой, чем прицепиться к жене. И находил. Здорово получалось. Он с этих ссор даже рассказы писал.

Столкновения между людьми происходят не из-за еды, стирки или уборки. Видно, смерть. Если мерить жизнь смертью, то возникают серьезные претензии. Поскольку смерть-то твоя и судишь ты с точки зрения своей смерти, то, во-первых, мелочи отшелушиваются и остается простота (которая достигается трудно и редко), во-вторых, уж больно страшные вещи открываются. И виноваты в них другие, самые близкие. Женщины здесь более искренни. «Сгубил ты, гад, мою молодость», - любят заявлять они. Мужики чаще всего молчат. Чувствуют – не только молодость. Сама жизнь (вся!) загублена.

Немыслимый пресс семейного существования. В голову приходят вопросы о собственном сущностном бытии. Задать-то эти вопросы ты задашь, а вот ответа на них не будет. Хоть меняй жен или любовниц, хоть не меняй.

Еще и дети. Дядя Рэм, например, редко, но мучил Андрея ремнем. Пару раз я сам видел. Андрей старше меня на три с половиной года, он для меня авторитет, а его бьют.

Начал Андрей химичить с музыкалкой. Говорит, что идет на занятия, а сам с Юркой Викторовым, соседом с верхнего, четвертого, этажа, занятия прогуливал. В 4-5 классе начал прогуливать уроки и в основной школе. Тогда еще учителя ходили на дом.

Как-то вечером сидим тихо с Андреем, перебираем бумажные деньги. Андрей игру выдумал. Нарисовали мы денег разного достоинства и разных стран цветными карандашами. Деньги делятся между игроками поровну и бросаются кубики. У кого выпадает число больше, тот и берет банк. Часами играли. Играли обычно вчетвером – я, Андрей, Маринка и Олег. Успех был переменный. Особенно Андрею было обидно, когда выигрывал самый маленький из нас, Олег. А мне было в такие моменты жаль брата. Очень не хотелось, чтоб он проиграл все, что выиграл. Когда Олежка проигрывал, то суетился, просил денег в долг. Я ему всегда давал. Если у меня не было и взять денег Олежке было неоткуда, он начинал горько плакать.

Так вот. Сидим мы с Андреем, перебираем «денежные» запасы, рисуем новые денежные знаки. Звонок. Пришла преподавательница из музыкалки. Тихо проскользнула в зал. Там-то и закрылись Рэм Тихонович, Нина Ивановна и она.

Андрей напрягся. Глаза стали тревожные. Сам рисует денежку, но чутко прислушивается к тому, что происходит в зале. Где-то минут сорок прошло. Вызывают в зал Андрея. Я остаюсь один, прислушиваюсь к звукам, доносящимся оттуда.

Через некоторое время училка так же тихо уходит. И вдруг распахивается дверь зала, дребезг стекла, какой-то рык и отчаянные, полные ужаса глаза несущегося по коридору Андрея. Мне показалось, что у него от страха раздулись черные сатиновые шаровары и побелели резинки на чешках.

За ним – дядя Рэм. В руках – ремень. Клетчатая рубаха с коротким рукавом расстегнута, под ней светлая майка. Он рычит и в то же время ловко достает Андрея ремнем. Вдоль спины, вдоль спины его. Загнал сына в детскую, где я сижу. Андрей повалился на свою железную койку. Плачет, затравленно смотрит на руку с ремнем и вскрикивает от боли при каждом ударе.

Дядя Рэм кипит от ярости. Только и можно разобрать сквозь рык: «Сволочь! Надо же какая сволочь!» Про меня забыли. Я тихо выскальзываю из комнаты тогда, когда порка заканчивается. Помню только, что Андрей не кричал: «Папочка, не бей». Рэм Тихонович бил больно, но ни разу не ударил сына по голове. По спине же и попе пришлось достаточно.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Крым. 2 - 18 августа 2017. 160

    Вышли к неаккуратному дому с конюшней и огороженным участком, на котором понуро стояли неоседланные гнедые лошади. Загон большой, вытоптан, ни единой…

  • Крым. 2 - 18 августа 2017. 159

    В горах - то крутой подъем, то плоские участки. Но случаются и провалы. Мокрый, дышать трудно. Вдруг - обвал. Какой бы он ни был крутой, не являет…

  • Крым. 2 - 18 августа 2017. 158

    Чем обильнее потеешь, тем суше во рту. Женщины словоохотливы. Потоки женских речей - явление «горизонтальное. Реже встречаются оригинальные мысли,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments