i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 67)

Наедимся мы с Андреем и Маринкой так называемого харчо и садимся за игры. У Разумовых не было столько игр. У нас же было все – настольный бильярд, хоккей, футбол, какие-то стрелялки шариками, когда нужно шариком попасть в лузу. Был и баскетбол. Конструкторы – несколько разновидностей. Три юлы. Машинки и машинищи. Игры на сообразительность, разные лото, ружья (стреляли и пробками, и шариками). Были два лука и конь на колесиках.

В «Детском мире» продавались катера и машины с моторчиками на батарейках. Самой заветной была игрушка с пультом управления за 10 рублей – космический вездеход. Нам с братом купил его отец. Машина была мощная, занятная. Разворачивалась по команде с пульта, крутилась резко вправо, влево, вокруг себя, преодолевая за счет широких гусениц искусственные преграды из кубиков. Даже когда садились батарейки, она двигала гусеницами, ползла, пыталась вскарабкаться на стену, если упиралась в нее носом.

Затихала машина неохотно. Взбрыкивала. Пыталась шевелить то одной гусеницей, то другой. Недовольно урчала. А вставь свежую батарейку – и вот она снова быстра и упорна. Прикончил бодрую жизнь моего любимого космического путешественника братец Олежка. Был он маленький, ничего не понимал. Взял и сел сверху на машину. И она, моя машинка, еще сумела провезти этого охломона через весь зал. Потом крякнула тихонько и замолкла. Пришлось покупать новый вездеход.

Игрушки нам покупали всегда, а не только ко дню рождения или за успехи в учебе. Я получил подростковый велосипед «Салют». А брат Олег – «Школьник». «Школьник» был меньше «Салюта». Но тоже классная машина. На ней можно было не крутить педали, а все равно ехать.

Игрушки были не бездумные зайчики или мишки. Или азарт, или выработка каких-то навыков. Мама покупала мне модели кораблей. Я сидел над ними часами, упорно вклеивая малюсенькие детальки на указанные в схеме места. И происходило чудо – в руках оказывалась замечательная вещь. Моим первым изделием была модель броненосца «Потемкин». Когда закончил, получилось нечто насупленное, грозное, прямо-таки быковатое. Кто делал «Потемкина», тот знает его грозную мощь, огромные овальные башни орудий на носу и корме. С ним не могли сравниться ни изящная «Аврора», ни какой-то расслабленный неудачным восстанием и гибелью лейтенанта Шмидта «Очаков». Только не сдавшийся «Потемкин» волновал мою душу столь глубоко. От «Потемкина» где-то там, в глубине, разгоралось то же чувство вожделения, что и от изучения анатомических особенностей женского организма во время игр в «больницу». Только чувство это было иной окраски. Это было что-то светлое, а не темное.

И эта грозная мощь была сделана твоими руками. Ты представлял, что могут натворить корабельные пушки, если жахнут по какой-нибудь Одессе.

Своего первого «Потемкина» (всего их было три) я склеил во втором классе. Мать выгоняла меня из-за стола – странно все-таки, маленький мальчик сидит часами, перепачканный вонючим клеем, склеивает почти невидимые глазу детальки.

Сразу после того, как я соединил две половинки корпуса и застелил их сверху палубой, родилось вот это самое чувство вожделения. Я не знал, что готов сделать с этим кораблем – съесть его, что ли. Но съесть не как какое-нибудь яблоко, а таинственным, непостижимым образом растворить его в себе, слиться с этим упорным, безжалостным монстром.

Потом было много моделей – танки, самолеты, вертолеты. Неизменным осталось одно – вожделение к детали, изящной, соблазнительной, предлагающей тебе слиться с нею.

Я дрожу от восторга (вплоть до мурашек), когда вижу кабинетные скульптуры Лансере, яйца Фаберже, модели кораблей в Ленинграде, в Военно-морском музее. Мне нравятся ювелирные изделия, фарфоровые статуэтки, солдатики, уменьшенные копии дворцов и храмов. А вдруг там начнется жизнь, вдруг там эта жизнь уже есть? Ты смотришь со стороны, сверху, а по игрушечному полю бегут игрушечные солдатики. И ты чувствуешь себя великим. Есть все-таки в этом вожделении к мелочам, к деталям что-то нехорошее. Ведь ты, по сути, можешь это великое взять в свои руки. Ты, в общем-то, мелкий, слабый человечишко. Про мою любовь к рисункам на денежных знаках, монетах и марках я уже, кажется, говорил.

Все мы, любители моделей и фарфоровых статуэток, любители подглядывать. Только замочные скважины у нас специфические. Все извращенцы любят тонкую мелочевку. Они могут изысканно убивать и разводить редких бабочек (Джонатан Дэмм «Молчание ягнят»), а могут никого не убивать, просто писать книжки, которые страшнее любого убийства, и, опять же, обожать насекомых и бабочек (Владимир Набоков «Лолита»).

Еще я любил строить аэропланы. Легкие, из планочек, плотной бумаги и с резиновыми моторами. У меня было штук десять подобных произведений. Сделав очередную машину, забирался на крышу нашего девятиэтажного дома и оттуда, по ветру, пускал свои аэропланы. Запуск наблюдала уважаемая публика. Постоянно присутствовали пацаны, Маринка Разумова и Маринка Балуева. Лариска Лошкарева. Мой брат. Раза два ради такого дела взбирался на крышу и Андрей Разумов со своими старшими друзьями – Юркой Викторовым и Артемом Якличем. В основном аэропланы отправлялись в плавание хорошо. Мягко уходили из рук, поначалу питаясь энергией моего толчка и работой мотора. А потом крылья наполнялись ветром. Самолет уже не принадлежал нам. Он поднимался все выше, стремительно удаляясь в сторону Волги. Или накручивал огромные круги и исчезал из виду.

Зрители кричали, размахивали руками. Требовали найти самолет, пусть даже он улетел ко второй роще. И снова его запустить. Никогда этими поисками не занимался. Видел, как пацаны теребили чужими руками моих птичек. Даже вроде как и запускали их по второму, третьему разу. Я не требовал самолеты назад. Они уже были не мои.

Один раз мы запускали самолет только вдвоем. Это был период моей короткой дружбы с Андреем Воскобойниковым. Весь день мы клеили самолет как-то лихорадочно, хотели запустить машину вечером. Специальный клей, который закладывался в каждую коробку с моделями, сох медленно, мы нервничали, и я думал, что чужих подпускать к такой ответственной работе, как сборка моделей, нельзя. Выработался внутренний подход к этим делам. Это было мое «светлое вожделение», стыдно делать эту работу с чужим человеком. А чужой человек, чувствуется, увлекся. На него тоже напало «чувство». Он пыхтел, сопел, лез с советами о том, как сделать. Советы, надо признать, были по существу. Ценные были советы. Ускоряли работу. И от этого мне становилось еще стыднее. Кто-то может получать кайф от работы над моделью более сильно, чем я.

Он, этот чужой человек, прикоснется к тайному чувству полета. К тому моменту, когда ветер вдруг подхватывает планер, берет машину на свое попечение. Движущийся воздух огромного неба нисходит до тебя и до твоего самолета. Мгновение, когда в тебя глядит вечность. Это только твое, и ничье другое. Как сумка с золотом из фильма Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих». А тут чужой человек. И в него, всего вероятнее, вечность в облике пружинистого ветра глянет глубже, чем в тебя. Вот настоящая жадность. Какой жалкой, по сравнению с этой жадностью, является жадность к вещам или деньгам.

Вот они где – великие поэты, художники, философы и затворники. Вот где все серафимы саровские. Ищут того, что драгоценнее всякого золота. Ищут вечности в душе. Хотят, чтобы взгляд этот был долгим и только для них. Одинокие, непонятые. А горе ли для них одиночество и отверженность другими? Может, самое первостатейное счастье. Вечность – в них, и никто под ногами не болтается.

Некоторые все понимали. Стыдно им становилось. Они к окружающим людям с проповедями. Вот, мол, мы – с вечностью общаемся. Вам хотим это богатство отдать (кто как – кто стихи, кто романы, кто религиозные проповеди). А большинству на это их бескорыстие наплевать. Для большинства в лучшем случае – золото. Да и то не для всех. Чтоб быть жадным до золота, надо быть человеком. Плохим, но человеком. Страшнее зверя, но человеком. Огромное количество людей на самом деле не люди даже в отрицательном смысле.

Кающимся поэтам и философам не позавидуешь. Не нужна никому их правда о вечном. Получается идеальная жадность до великого. Ты вот, одинокий, вожделеешь великого взгляда, а подавляющему большинству это не нужно. Вожделей себе в одиночку, распаляйся и гори. Мотылек и пламя.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Мелочь, но приятно

    Тамара Арсеньевна Манаева, проявив недюжинные организаторские способности, собрала на Гагарина, 12, руководство Чувашского республиканского Союза…

  • Мелочь, но приятно

    Замечательный спортивный праздник в поселке Урмары по случаю открытия отреставрированного Дома спорта.

  • Мелочь, но приятно

    Посетил предприятие ООО МПО «Согласие». Познакомился с дельным человеком и хозяйственником Сергеем Борисовичем Сабуриным.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments