i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 64)

В общем, стал отец инженером-строителем. Но у него всегда был роскошный аккордеон. И пианино мы купили в доме самые первые. «Октава». 500 рублей. В квартире – пустота, голые стены. Но пианино стоит. И в огромном футляре - перламутровый, роскошный (помню, голубой) аккордеон. И мощный проигрыватель-комбайн высшего класса. Было много пластинок. Отличных. С классическими, вокальными и симфоническими произведениями.

Что могли противопоставить мужики в праздничных компаниях отцу? Все эти хирурги, инженеры, учителя. Все просили: «Юрий Иванович, спой!» Не видел со стороны отца капризов. Пел всегда. Пел блестяще. Звонкий тенор. С какой-то русской грустью и чуть-чуть со слезой. В неведомом Новочебоксарске, на пирушке – и такой талант. И наше, и зарубежное. Русские романсы. Арии из опер. Тишина была потрясающая, когда отец пел.

Что-то противопоставить этому чуду мог только Рэм Тихонович. Он мог спасти жизнь. А отец жизнь дарил – неведомую, прекрасную. Особенно замирали женщины. Сидели, думали – ну, сейчас какой-то прораб, мужик начнет горланить громче обычного. А мы все зычно подорем. И вот лился голос отца. И – оцепенение, изумление, восторг. Никто, даже сильно пьяные, подпевать не пытались. Понимали – это особое. А как умолкал, так раздавались овации и просьбы петь еще, еще.

Слушал я отца в больших залах – во дворцах культуры, в филармониях. И там – то же самое. Без оваций отец не уходил. Дома папа включал пластинку кого-нибудь из теноров или баритонов, слушал, затем пытался повторить. Повторить у него получалось сразу почти всегда, А затем он ходил по квартире и повторял, повторял, то чуть слышно мыча музыкальный отрывок, то вдруг возвышал голос до немыслимой почти громкости. Причем делал он это когда мыл пол, подметал, нарезал что-нибудь по просьбе матери на кухне. Любимое же место было – ванна. Отец залезал мыться и начиналось. Сначала он сидел в ванне – и пел. Потом начинался душ – он пел громче. Вытирался, обсыхал – и тоже пел.

Мать купила ему не только пижаму, но и махровый халат. По дому отец любил ходить без халата, в трусах и тельняшке. Но обсыхая после купания, чтобы угодить матери, накидывал халат. Роста он был среднего, кудрявый, с сухими, мускулистыми ногами. Ходил босиком – и пел.

Это его пение нас иногда доставало. Я не выдерживал, кричал, чтобы он прекратил. Он понимал, например, что под душем петь не очень удобно, и замолкал на какое-то время. Потом автоматически, независимо от него: «Скажите девушки, подружке вашей…»

Способность петь была в отце чем-то неземным, потусторонним. Он подчинялся тому, что скрывалось в его теле. Мать, с ее начинаниями, какие-то дети, даже работа были все же не главными для папы. Он, казалось, смотрел на все окружающее как бы оттуда, откуда нет возврата.

Из крови и ладана поднималась русская история, поднимались наши люди. Все из самого народа, из нищеты. Мама почувствовала, что можно перемещаться в лифте человеческого общежития вверх-вниз. Только нужно пахать, не хитрить. Можно подниматься наверх, толкая вперед сыновей, мужа. Она знала, в какую сторону нужно пихаться самой и толкать других – не только родных, но и окружающих. Толкала брата, дядю Вадима, поступать в Академию МВД. Была такая возможность. Не захотел. Жена против. Двое детей. Служил себе до смерти майором милиции.

Толкала она и дядю Рэма. Ведь не зря все про его руки скрипача мысли развивала. А Нина Ивановна, без особого восторга, эти речи слушала. И ведь «завелся» дядя Рэм, начал работать над кандидатской диссертацией, посылал куда-то толстые заказные письма (по-моему, в Казанский университет). Но не вышло. Тяжела была жизнь у дяди Рэма. Был он из бедной деревенской семьи. Студентом с голоду на Казанском рынке луком торговал, какими-то овощами на чужих людей.

Было в этих парнях, в отце и дяде Рэме, много коренной силы. Много того, что то кровью, то ладаном обрабатывали. А она все дремала. А тут – проснулась, взыграла, дала возможность через этих парней проявиться во всей своей мощи. И вокруг, в нашем молодом строящемся городе, таких много было. Тысячи новых городов строили по всей стране подобные люди – те, кто из крови и ладана, из глубокой, тысячелетней русской дичи выскочили. Дали им развернуться.

Дядя Рэм был хирург. Отец - певец. Что делать с этим всплеском энергии, что била ключом через мужчин? Тут уже забота женщин – жен, верных или неверных, и таких же любовниц.

Энергия, шедшая от женщин, могла лечь с мужским началом крест-накрест и создать затор, погубить все. Тут были трагедии – и драки, и пьянки, и потерянные судьбы. Мужчине же что нужно? Чтоб его понимали. Многим женщинам этого делать неохота, губят мужиков на корню.

С моей матерью вышло иначе – чуяла она в отце дар, обеспечивала его, ценила, способствовала его развитию. Но не так, как хотел отец, а так, как хотела она, как нравилось ей. Пусть отец энергию свою раскрывает, дает ей ход, но только ее, материнскими путями, так, как ей хочется. А ей хотелось «пустить» отца по партийной линии. Хорошо бы и по линии пения, да поздно, пробиться он там не сможет. Связей нет, образования, да и возраст. Броситься в судьбу мужа, как в омут, мать не смогла. А ведь такие женщины тоже бывают. Но крайне редко. Сейчас уж совсем не осталось.

Как не любила мать баба Рая, мать отца! Как не любила мать вся отцовская родня! У, эта Нинка, забрала всю власть над Юркой! А он старший, родным помогать должен, матери с отцом, а не по столицам разъезжать, учиться, книжки читать. Безделье это все – книжки! Получил профессию строителя – вот и строй себе. Слава богу, стройки есть. Паши себе всю жизнь прорабом, подворовывай в меру. Смотри, ведь из грязи, из нищеты еще не выбрались, младшие братья и сестры на подходе, отец болеет. А эта Нинка из ровной вроде бы поленницы одно самое хорошее полено выдернула и унесла. А этих братьев и сестер – еще четыре человека.

Отец, человек довольно мягкий, всю жизнь метался между двумя началами. С одной стороны, жена – волевая и энергичная. С другой – мать – жесткая и властная. Он и к матери успевал, и жена от него никуда не делась.

Помню грандиозные скандалы, которые проходили между отцом и матерью на моих глазах. Что-то били, швыряли. Когда мать заводилась (почти каждую субботу отец из Новочебоксарска ездил на Чапаевский – помогать матери, побыть с родными), у отца делалось отчужденное, холодное лицо. Он будто не слушал мать. А она заводилась все больше. Это у нее и сейчас классно получается – самозаводиться. Умеет это делать! Классно, с вывертами и цепляющими душу нюансиками. В ссорах мама самозабвенна, отдает себя всю, без остатка.

Меня, привыкшего к почти еженедельным разборкам родителей, в итоге пронимала мамина линия. Если я подворачивался под руку, то становился неотъемлемой частью действа. Мать надрывно призывала меня. Никаких пошлых выпадов против отца, типа: «Иди сюда, сынок, папа нас покинул». Нет, мощь материнского негодования уносилась выше. Что там этот мужичонка, деревенщина, пустое место, каковым на время ссоры становился отец. Да никто он. В страдании мать поднималась туда, где была одинока. Женщина выла, вскрикивала, стонала, закатив глаза, распухнув от слез где-то там, в высоте. Как слепая, гладила мою головенку, шептала: «Сынок, сынок…» Одним словом, Отечественная война, а не решение отца поехать к бабе Рае, на Чапаевский. Чувствуя приближение грозы, старался скрыться на улицу.

Женщины шипят, визжат как резаные, молчат, швыряются вещами – это я видел. Но такого талантливого, четко рассчитанного сочетания всех приемов скандала, как у матери, не замечал. Отцу было нелегко. Он в основном напор сдерживал. Сначала молчал. Только мотал и встряхивал кудрявой головой. Глаза становились стеклянные, будто у очень пьяного человека. Потом наливались злой яростью. Чувствовалось, молчание становится не защитным, а агрессивным, целенаправленным. Начиналось глухое рычание. Отец начинал отмахиваться от наскакивавшей на него матери. Она наскакивала все упорней. Отцу стоило больших трудов, чтобы рассчитывать свои толчки. Оттолкнуть мать нужно было так, чтобы ее тело (довольно небольшое, компактное) отлетало не на пианино, не в проигрыватель или в телевизор.

Бывали ссоры особо выдающиеся. Отец терял терпение. Гнев в его глазах затмевал все. Его маленькие, глубоко посаженные глаза заливала ярость. Они уходили в глазницы глубже. Оттуда лился белый, бешеный свет. Глаза теряли смысл на каком-то более высоком, диком уровне. Доносился громкий, нечленораздельный звук, и мать летела куда попало – в полки с книгами, в угол на батарею, в забранные стеклом двери. Мать чувствовала высокий градус, переставала лупить отца тяжелыми, хлесткими ударами. Руки у матери становились, как плети, она пыталась бить человека, используя всю длину – от кончиков пальцев до тела. Забивалась в угол (особо театрально это было, если она еще и валялась в углу или на кровати) и рыдала.

Чтобы отец бил мать кулаками, пинал ее или использовал подвернувшиеся под руку предметы, то этого не было. Однажды он грохнул об пол большую глиняную вазу для цветов. Схватил в ярости, хотел запустить в мать, но вовремя сдержался и со всей силы кинул ее об пол.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Заметки на ходу (часть 460)

    В Москве генералы долбят стены. А долбит кто? Наши, из Чувашии. Оклеивают обоями с позолотой. Ремонт каждой квартиры должен делаться с согласия ЖКХ.…

  • Заметки на ходу (часть 459)

    Так же и с властью. Она, власть, после жизни самой по себе, жуткая приятность. Но - все вранье в человеческой жизни. Изначально – смерть. Потом…

  • Заметки на ходу (часть 458)

    Родня – она разная. Сейчас и не смотрят – родня – не родня. Плюют. Но в провинции это есть еще – пусть и плохой, но свой. Это все ужасно давнее.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments