i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Сундучок зеваки. 96. Водка и мед

Под вечер ударил мороз, и в Козловку пришла тишина. Большой двор перед двухэтажным деревянным домом спокойно расстелился белым снегом, тускло поблескивающим сиреневыми искорками. С боков - убывающие чуть не до самой земли темные сараи. Скрип заледенелой тропинки. Никакого народа и только толстые голые деревья. Огромное лицо умирающей зимы почти что в деревне. Вечер совсем юн. Молода тьма, а на улицах - кромешная тишина, неяркие лампочки в жестяных колпаках, обжигающий покой воздуха, струящегося не от зеленой люстры, а из бездонного космоса. За весь день солнце жутко напугало сиянием, почти что весенним, голубизну неба, и посыпалась с карнизов крупная капель. А тут - мороз. Кто-то сказал - зима вернулась. Ответил - замерла в недоумении. Мороз не свидетельство силы. Сила - энергия - тепло. Мороз - недоумение. Замрешь, не понимающий, кровь не побежит по жилам - и замерзнешь. А когда мерзнет от удивления природа - здесь и мороз. Фантастический волжский городишко, и в голове вращается огромный сахарный кусок Чувашского художественного музея. Сердце собрания - конец. Первая мировая не за горами. А в чайной патифон, фикус, мордатый хозяин рыгаловки. Великолепная картина. Выдающаяся. В Чебоксарах - Кокель. В Казани - Фешин. Контраст между иссеченным по прямым линиям мясобойни у академика и американца Фешина. Раскаленная, округлая по всем направлениям, красноватая, как адов отблеск, обитель русского чая и водки, баранок и меда у Кокеля. Вы пили когда-нибудь холодную, вязкую водку, закусывая ее тягучим, янтарным медом? Вы задумывались, отчего, покинув Россию, обратно чаще всего возвращались именно писатели? Художники - рухнув в нищету - никуда не уезжали (Филонов), а уехав (Серебрякова), не возвращались уже никогда? Водка и мед. Масляная краска и чужбина. Угольная линия - и чужое небо. Наверно, подумается: Рахманинов воздух Калифорнии воспринимал так же, как Фешин, как Сикорский. Композитор в Америке почти не сочинял. Просто виртуоз. Музыкальная машина. Фешин же рисовал, пользовался успехом, деньги были. Но я не про деньги. Я про воздух. Когда боевой вертолет Сикорского заходил на цель где-нибудь в Техасе, он рубил винтами не воздух Америки. Он рассекал воздух России. Сергей Рахманинов отдал много денег Красной Армии. Сталин и Советы деньги не украли. Был построен боевой истребитель. Рахманинов знал - при Сталине деньги не стырят. Это святое. Красные понимали, что такое святое (я не о корыстных в вере попах). Путину Рахманинов денег бы жертвовать не стал. Человек отнюдь не красный по убеждению - знал про святое тоже. Чувство святого (откуда рождается чувство долга). Лица, пейзаж, цвет, свет - и чувства. Кокель из цвета и света порождал чувство святого и главный долг человека - долг жить. Но и отсутствие святого было таким же цельным, как грязный, пыльный пейзаж в «Евангилии от св. Матвея». Пейзаж, цвет, свет - и пустота. Никакого великого и святого. Только рев вертолетного двигателя на крутом вираже. Физически ощущаемый свист беспощадных линий рисунка у Фешина.

Бреду по залам музея. В Москве Архипов, Левитан, Касаткин, С.В. Иванов, Коровин - вот где Кокель. Здесь истинный лиризм страшного (крайнее выражение). Художники с поэтами чуяли (всё чуяли) раньше экономистов, социологов, политиков. Одинокая тоска ощущаемого ужаса. Мерно тикают ходики в пивной. Крадется ленивая кошка. Девочка вытянула губы к блюдцу с горячим чаем, а девушка с серебряным ножом чистит персики. Все куда-то пристально всматриваются. Даже Петрункевич и то будто бы читает, а на самом деле смотрит сквозь страницы в бездонную глубину. Заверещали, задергались слабые люди - пошли картины-истерики: красные квадраты Малевича, титанические крестьянки у Серебряковой и жалкий скулеж Альтмана с Шагалом. Водка и мед. А кто-нибудь задумывался - самое верное средство от ужаса лирическое переживание собственного «Я». Это - Тыняновский рецепт. Личность не бежит от ужасного. Она ужасное вбирает (мерзкое слово «сублимирует»). Глядишь - ужасное, втиснутое в границы напуганной душонки неизбежно превращается в тоску. Тоска - в печаль. Печаль - в грусть. Грусть - в лирическое настроение расставания. Как в «Солярисе» у Тарковского, когда станция совершает маневр, и все воспаряют в невесомости. Так вот Тынянов писал, что «Блок - самая лирическая тема Блока». Проще - решил мужик повеситься. Перед смертью решил выпить - выпил. Решил перед кончиной покурить - покурил. И решил не вешаться - жизнь-то налаживается. Вот тебе и лирическая тема Блока. Только мы-то в Чувашии. Здесь решили повеситься - повесятся. Кокель вдохнул воздух ужаса. Потом Овчинников, Ревель Федоров, Немцев, Миттов (с портретами Николаевых и Сеспелей) десятилетиями пытались выйти на берега спокойного озера под названием «лирический герой». У Мыльникова и Дейнеки получилось. У чувашских художников не вышло. Так же, как у Сеспеля. Болтается по всему светлому музею темный вопрос Андрея Белого - куда летим, над чем повисли, что с нами будет. Нужно готовиться к нежданному. Сегодня могу сказать - приготовились уже.

Tags: Сундучок зеваки
Subscribe

  • Заметки на ходу (часть 471)

    Следующий текст: постановление правительства РФ «О праздновании памятных дат в истории России». И снова приписка – пять миллионов человек в год. Все…

  • Заметки на ходу (часть 470)

    Просыпался короб, и посыпались персонажи - Пушкин Кипренского, Толстой на пашне с репинского портрета, жена Карамзина – пышная и в греческой тунике,…

  • Заметки на ходу (часть 469)

    Далек Толстой от наших дней. От цапков и махмудов. Одно и то же. И что, дорогой друг, думаешь легко просыпаться каждое утро с такими размышлениями?…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments