i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Category:

За сундучком. 73. Алое яблочко

«Боже мой! Как вспомнить и возблагодарить Тебя, как исповедать милосердие Твое, на меня излитое?! Да исполнятся кости мои любовью к Тебе и да воскликнут: «Господи! Кто подобен Тебе? Ты разорвал оковы мои; да принесу Тебе приношение хвалы!» Блаженный Августин. «Исповедь». Таинственные кости, что исполнятся любовью. Если кандалы, то кости, конечно, страдали. Не душа, снедаемая пороками, а сам остов человеческого тела - вот откуда должна идти Божия благодать.

Ноги ноют. Двенадцатый час. Пришли с племянником и плюхнулись - он в кресло, я на кушетку. Мама разогревает ужин, а пока поставила тарелку с яблоками, апельсинами, бананами. 5 мая. Пасха. В телеке - патриарх Кирилл (что за   имя, будто бильярдные шары столкнулись!). Жую яблоко. Мысль - кости мои ноют, но никакой любовью, словно у Августина, не переполняются. Выходит - яблочко-то из рая, но предложено змием-искусителем. Патриарх старается - пасхальная проповедь все одно произносится, словно в казарме, перед строем. Может, Гундяев полковник соответствующих служб? Плод изгрызен наполовину. Медведев - лицо все равно веселое. С женой. Жена в накидке. Козетта: не позвать ли священника? Жан Вальжан: у меня он есть - и указал на кого-то, что был в небесах. Софья Андреевна: Леон со страшным нравственным трудом достигает того, что другим дается легко - то есть делается религиозен. Потом - место «зеленой палочки», а до этого: похороните на самом нищем кладбище, в нищем гробу. Иоанн Кронштадтский: русские люди, хочу вам я показать безбожную личность Льва Толстого! И - «всенародный батюшка» - одному поэту (не Бунину, того Шаляпин на себе, пьяного, в номера таскал) - «говорят, что ты пьешь, но ты не пьяница. Бросить можешь! Только враг тебе завидует, потому что твой дар от Бога! У тебя большой дар! А враг завидует и вот так и хочет тебя в бездну!» И еще: «Вот вы теперь примите тела и крови самого Христа (на площади - десять тысяч народу) - и Он войдет в вас, и вы будете близки Ему, как родные». Тишина поразительная. Даже кликуши не всхлипывали. Все так: нынче хождение в золотых клобуках - смешно, нелепо, пусто. Яблоко, а Евы нет. Единопоедание. Если один, то греха-то и не было. Вот Путин - тоже один в Храме (где его-то Ева?). Храм Лужка-Спасителя забит женским - дыханием, слезами, надеждой. Мужиков-то мало. То, что есть - дебилы, простоваты.

Юра хотел в общагу, да я не пустил - куда попрешься с электроорганом! Сидит, смотрит на мельтешение попов и Якунина (РЖД). Ест не яблоко, а дольками расправляется с апельсином. Спрашивает - дядя Игорь, а почему на лавочке вам хорошо было? - «Из-за солнечной тишины, Юра!» После Таврического сада - в магазины. Купили Кока-колы, ватрушек и пирожков с лимоном. Солнце скрывалось за крыши. Орало от усталости, растекаясь, как уроненное на теплый асфальт мороженое. Когда ели пирожки во дворе колодца, на лавочке, вдруг прекратился беззвучный крик светила. Над крышами стало не оранжево, а холодновато, и все посинело. На дне двора-колодца стало почти темно. Огни в окнах стали настоящими огнями. Птичьих голосов не стало слышно, но запахло жареной картошкой, неясно зазвучали женские голоса (на кухне?). Звякнули тарелки.

Левитан. Сумерки. Стога. Кузнецов. Вечер в степи. Томные барышни Борисова-Мусатова. Изумрудное ожерелье.

До прогулки в Таврическом минут десять стояли у дома №38, под «башней» Вячеслава Иванова. Отец Иоанн противостоял Толстому, да опоздал (как, впрочем, опоздал и Лев Николаевич). Иное - чуждое и страшное, как магический свет, истекало во все стороны с Ивановского форпоста что-то иное. Символизм - это поэзия, в которой сливаются отвлеченность и очевидная красота. Прежде всего - страшная отвлеченность (Добужинский. Портрет Сонненберга - не поза, а беловатые стекла очков, красные доходные дома, поля капусты).

Бальмонт: Хорошо меж подводных стеблей

                   Бледный свет. Тишина. Глубина.

                   Мы заметили лишь тень кораблей,

                   И до нас не доходит волна…

                   Самоцветные камни. Песок.

                   Молчаливые призраки рыб.

                   Мир страстей и страданий далек.

                   Хорошо, что я в море погиб.

Прошло время страстей Толстого и ярости отца Иоанна. Наступало время кривляний «старца» Распутина под бледным светом, сочившимся из окон дома №38. Сад и Фурштатская улица.

На севере рано надевают шорты и майки. Не велосипеды, а мотоциклы. Много целуются. Дом артиста Смирнова (а я готовлюсь стать отцом!). Невский. Кафе «Север» - торт. До Климова переулка - пешком. Вот бедные ноги и ноют. Что-то не наполняются кости мои любовью к Богу. Кирилл с Якуниным несутся Крестным ходом вокруг бледного храма. Чем кончилось - не знаю. Уснул. И совсем чуть-чуть не доел алое яблоко.

Tags: За сундучком
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments