i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 60)

А еще дядя Рэм, помимо хирурга, был художник. По воскресеньям ставил в зале холст и масляными красками начинал писать пейзажи. Сейчас я понимаю, что картины были не очень. Одним словом, любительские. Но это были действительно картины.

Иногда, придя к Андрею поиграть, я вынужден был скучно сидеть в кресле и наблюдать, как не только дядя Рэм, но и Андрей стоит с кисточкой у мольберта и чего-то там рисует. Не помню, по памяти или с картинок рисовал дядя Рэм. Но помню, что поля он не рисовал точно. Предпочитал изображать лес – деревья, реки, одинокие дороги.

Надо было видеть лицо Андрея. То, что оно было тоскливым, это самое малое, что можно сказать. А дядя Рэм заставлял Андрюшу копировать то, что рисовал сам. Картины Рэма Тихоновича украшали стены разумовской квартиры. Очевидно, автор чрезвычайно ими гордился.

Андрей был почти на четыре года старше меня. Художества не любил. Он и в музыкальную школу ходил без особой охоты, хотя и учиться ему нужно было всего пять лет (ходил он на отделение баяна), и платили Разумовы за него меньше денег. Мне нужно было учиться семь лет. Обучение на фортепиано стоило всего дороже, и моя мать решила – ее сын будет учиться и дольше, и за большие деньги. Потом музыкальную школу по классу фортепиано окончили мой средний и младший братья.

Мать, видимо, считала – никаких баянов. Баян – это Чапаевский поселок какой-то. Баян – для простых. Фортепиано – для избранных.

Жили мы небогато. Разумовы жили обеспеченнее, у них и ковры были, и неплохие гарнитуры в спальне и в зале. В третьей, детской, комнате, где жил Андрей с сестрой Маринкой, стояли два простых ученических стола и две металлические, сетчатые кровати – все, как у всех.

Моя же мать (за что и не любила ее отцовская родня, зато любили все наши знакомые мужчины) считала: денег не хватает, но пианино и книги в доме должны быть. Отец не возражал. Отец вообще был в некотором смысле человек не от мира сего. Он пел. И когда пел, вокруг все исчезало. И еще отец много работал. Так бы и работал. Но опять же мать уговорила отца пойти учиться в Высшую партийную школу в Москве, а потом в Академию общественных наук в той же Москве, где отец и защитил диссертацию.

Сейчас я понимаю, как важно было для меня, что мать пихнула отца в ВПШ, и я в 73-74-м годах жил и учился в столице.

Глядя на мать, подтягивались вокруг и остальные. Нина Ивановна, жена дяди Рэма, увидев, что я отучился в музыкалке и в школе, настояла на том, чтобы в музыкальную школу отправился и Андрей. Да еще эти художества по воскресеньям. Я сидел и скучал в кресле, ко мне пыталась «подобраться» Маринка. Она была младше на два с половиной года, и ей хотелось поиграть со мной. Я же не шел. В принципе мне было не совсем скучно смотреть за рисующими. Интересно все-таки наблюдать, как на белом холсте рождается дерево. Потом у него появляется листва. Потом и другие деревья выплывают под кисточкой «живописцев».

Картины уже тогда были мне не чужды. Вообще, писаные маслом картины были среди самых ранних объектов, вычленившихся в моем сознании. В Уральске, где я жил именно в тот период, когда начал что-либо понимать, висели большие картины, тоже писаные маслом. На одной была изображена деревня, дома на заднем плане, а на переднем присела на корточки женщина и на костре что-то варила в тазу. И это тоже была опушка леса. А на другой были изображены знаменитые перовские «Птицеловы». Копия, конечно. И не слишком удачная. Дед говорил, что эти картины ему дарят уголовники, получившие сроки и отбывающие наказание. В начале 60-х дед работал начальником уголовного розыска в Уральске. Въелось главное – картина, пусть и не совсем умелая, но выполненная маслом, лучше любой репродукции.

Потом дядя Рэм увлекся фотографией. Ванночки, штативы, красный фонарь, темнота. Вторая половина 60-х – время, когда в жизнь входили магнитофоны, проигрыватели, телевизоры, фотокамеры и фотоаппараты. Фотоаппараты были весьма высокого качества. Но не только они – ковровские мотоциклы, «запорожцы», «москвичи». По нашему городу разъезжали дети на мопедах (111 рублей за штуку, «Верховина» и «Рига» были в два раза дороже), а на мотороллерах - молодые люди в беретках и болоньевых плащах, в туфлях с узкими носами.

Ну и, конечно, транзисторы. Черно-серебристый ВЭФ. Взрослые фотографировали много и увлеченно – праздники, домашние посиделки, прогулки в роще, выезды за Волгу.

В Уральске реки Чаган, Деркул и, конечно же, Урал-батюшка были для меня явлениями близкими, камерными. Чаган и Деркул - узкие реки. А Урал в районе города (раньше его называли Яик) был не очень широкий, но мощный, стремительный. Богат был поворотами, на которых намывались огромные песчаные отмели. Раненый Чапаев не справился с течением. Урал впоследствии мне вспомнился, когда я глядел на Сену. Тоже та еще речка.

Волга – другое дело. Маленький, я еще не чувствовал ее величия. Но то, что я жил на Волге, делало из меня человека, который обязательно его почувствует. Человек, как яблоко, с которого окружающее, как острый нож, срезает шкурку. Слой за слоем. Уже не шкурка, а сама мякоть.

Величие реки, тайна женщины или рождение ребенка: острые лезвия неподвластного и неведомого вгрызаются в твою плоть и снимают слой за слоем, до того момента, когда под ножами не остается ничего – ни кожуры, ни плоти, опадают лишь семена памяти, и человек умирает. Не умирает даже, а исчезает.

Человек, будучи маленьким, думает, что мир – это и есть он. Окружающий мир его мало трогает. Гораздо важнее, что происходит с тобой самим. Сначала роль играют внешние происшествия. Человек-ребенок подвижен, много перемещается, всюду лезет, все трогает руками. Потом, в подростковом возрасте, ему кажется, что мир – это еще и движение внутри тебя. Он уже не так много бегает, играет, ходит. Человек читает, клеит модели кораблей и самолетов, собирает конструкторы, делает домашние задания, и начинается великое движение по внутреннему пространству души и сознания.

Подросток еще не знает, но чувствует, начинает понимать, что он далеко не центр мироздания. Он, как чуткий зверь, усваивает беспощадность, огромность этих бесшумных, беспощадных лезвий, которые уже начали давно, как только человек родился, свою жестокую работу его истощения. Маленький, как маковая росинка, человечек и гигантские лопасти величия мироздания, полового инстинкта, чувства самосохранения.

Природа в своей бесконечности явлена человеку в разных обличьях. У кого – это горы, у кого степь. Мне досталась гигантская река. Она ленива, дается человечку с высокими берегами, лесами, мощными видами. Особенно потрясающи на Волге закаты. Они бесконечны в шири неба и спокойны. Страшное, неодолимое величие природы Волга чуть скрасила, смягчила высоким правым берегом с полями, оврагами, сбегающими к воде, деревьями по вершинам крутых склонов, дубовыми рощами.

Левый берег – это бесконечные сосновые леса. Огромные сосны, прямые как стрелы, освещены солнцем. Они золотятся, шумят вершинами под ветром о вечном. Это зеленое море. А внизу – горячий песок, усыпанный иглами и шишками.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Между прочим

    Со «Справедливой Россией» в союз объединились политические партии «Патриоты России» и «За правду». Необходимо вносить изменения в ныне действующий…

  • Между прочим

    Заседание Высшего экономического совета Чувашской Республики носило деловой, конструктивный характер. Председательствовал Анатолий Геннадьевич…

  • Между прочим

    В цехах, как мне показалось, намеренно уничтожаемого куликовского предприятия.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments