i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

За сундучком. 63. Смеюсь я, а не М.

Вдоль ограды Форума - собиратели антинаркотических записей. Что-то бормоча, вприпрыжку, чуть ли не бежит, русский громогласный певец. Солнце садится, и меж колоннами сгущается коричневый сумрак, ползущий из колизеевых дыр. Рим - мрачный город. Афины - свет и единство синевы неба и белизны мрамора. Гомер и Эсхил. Боги еще бывают снисходительны, а человек (если, конечно, не раб) обладал цельностью и чувств, и мыслей. В Риме все подчинено великому изобретению, которому человек обязан самыми низменными флюидами своей души - власти. Она отбрасывает человека на другой конец бытия от себя, и там человек остается одиноким. Мрак, жесткость, беспощадность. Фет о Риме ночном: «И спящий град, безлюдно-величавый, наполнила своей безмолвной славой». Наполнила - Луна. Как Катулла, одинокого и беззащитного, наполнила любовью богачка Клодия (он еще величал ее Лесбией). Лирика горького Катулла: «Ныне же расколото сердце. Шутя ты его расколола, Лесбия! Страсть и печаль сердце разбили мое». 20 веков минуло, а что изменилось у того же Достоевского в «горьких» «Белых ночах»? Помню о Катулле, его переводил Пушкин, и восторженно писал Блок. Все дальше от ноздреватого Колизея. «Ликует буйный Рим… Торжественно гремит рукоплесканьями широкая арена: а он - пронзенный в грудь - безмолвно он лежит, во прахе и крови скользят его колена» - это уже Лермонтов, из «Чайлда Гарольда». Рим, оказывается, еще и буйный.

На остановку красного двухэтажного автобуса. Красивый старинный автомобиль на древних булыжниках перед аркой Константина. Невеста воздушна и в белом. Жених тащит этот ворох кружев к арке. Фотограф в тесных штанах и морковного цвета рубахе усиленно щелкает камерой. Снимаю. Парень замечает, быстро подбегает, прекратив съемку, и смачно плюет мне под ноги. «Не понял!» - начинаю рычать я. Но морковный внук Папарацци ускакал по камням вслед за молодоженами. «Скорей!» - кричит брат с автобусной ступеньки. Влетаем на верхнюю открытую площадку. «Вот как провожает нас Рим, - заявляю М., - а ведь мы немало евриков вколотили в эту разлагающуюся тушу католицизма». Афины изливались с небес. Рим протиснулся меж семи холмов. Несемся в автобусе - будто летим, словно сизые голуби, обожравшиеся зерен на площади святого Петра. Полет, с посвистом и рыком, бессчетного количества автомобилей хорош. Улица Сан-Григория. Цирк Массимо (от зеленого поля поднимается прохлада). Храм Весты (привет, уютная, кругленькая старушка). Театр Марцелла и одноименная улица. Дома остывают, становятся суше и выше. Их держат у земли залитые желтым электрическим светом витрины магазинов, забитых богатым барахлом. «Печатная машинка». Проспект Виктора Эммануила (и его же мост через Тибр). Замок Ангела. Тяжкий брусок Ватикана. Мост Кавур (снова Тибр). Пьяцца дель Пополо. Резко вниз. Скорость птичьего полета увеличивается, и апельсиновые деревья сливаются в оранжево-зеленую полосу. «Уж рвется душа и жаждет странствий, уж торопятся ноги в путь веселый. Вы, попутчики милые, прощайте! Хоть мы из дому вместе отправлялись, по дорогам мы разным возвратимся» (опять любимый Пушкиным Катулл). Виа дель Тритоне. Площадь Барберини. После Виа Национале - окончательный выбор: Рим - это не Париж, но лучше все-таки мрачный Рим с его пустотой и голубыми небесами (как на картине Дейнеки).

Ночью сижу на площади Святого Петра. Прощаюсь. Может, и не увижу больше купол Микеланджело. Утром, в отеле, вспоминаю желтые фонари вдоль сиротливой стены на Виа дель Борго. Перебираю рекламные буклеты, некоторые беру с собой на память: банк «Кредит Агриколь», постер украшен тициановской Флорой. В «Кредит Агриколь» мне ничего не светит, но плотная бумага хороша, а Флора - чистая открытка за 2 евро. Украшенная стройными колоннами школа Гранда (при церкви Сан-Рокко). В Сан-Рокко Тинторетто (успею ли увидеть в следующий раз при имеющихся материальных ресурсах?). Тоже беру. Отель «Юниверсал» предлагал еще много чего - жадно рассматривал проспект церкви Сан-Карло на Виа Корсо, слизывая воздушную пенку с третьей чашки капучино. Сколько пирожных съел в столовке, не помню. Брат - рюкзак набит майками и платками. Номер пятый, успевший слетать в Венецию на ночных поездах, дал свою сумку - у меня пусто, у него густо. Тянет килограммов на сорок. Бесплатно - до двадцати пяти. В аэропорту наблюдаем - раскрываются баулы, чемоданы. Пассажирам перетряхивать вещички не хотелось бы. Но надо просить попутчиков взять то, что превышает четверть центнера. Шубы, куртки, штаны, ботинки, сапоги, вино, оливковое масло перекочевывают в баулы соседей.

Дьюти фри. Длинноволосый Антонио Морато. Остров Корфу. Боинг 737. В пестрых проплешинах земля аэропорта «Да Винчи» уплывает из-под шасси. Убираются и сами продолжающие вертеться колеса. Земля превращается в схематическую карту: темные и светлые зеленые квадратики. Хорошо оттого, что рядом прикорнул родной Миша. Немного грустно - в наушниках - Джон Леннон - Имэджин (как раз когда начинается темно-синее море). Неясный туман грозовых облаков. И - резко, со вздохом двигателей, - солнце над фантастической грядой мраморных облаков. Все просыпаются, когда разносят курочку, и брат выпивает два стаканчика винца.

Внуково. Мрачная русская весна с неподъемными сугробами. Мише - в Питер. С первого по седьмой номер (и я, естественно) - в неизбывные Чебоксары. Автобус. Ночь. Впервые слышу, как седьмой номер, обычно сдержанная и молчаливая, поет песни на чувашском. Водочка. Утро. Якимовская. Теперь смеюсь неизвестно чему уже я, а не далекая от меня М.

Tags: За сундучком
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments