i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

За сундучком. 56. Я б простил, если б помнил, за что

Из Неттуно - рано. Выскочили у Римской оперы (там, как и вещала реклама - Верди, «Травиата»). Что-то опять из эпохи Муссолини под пальмами. От 15 до 18 процентов население Рима ценит Бенито. Говорят: «Если б не связался с полоумным Адольфом, продолжил наводить порядок - и страховая, и пенсионная системы, строил дороги и здания - был бы молодчина». Перед оперой - маленький табор: нищие старухи, двухколесные тележки, тюки, перевязанные веревками. Тихо скрипят голосами старых смоковниц. Солнце вновь не светит, а лепит в глаза. Потрепанные временем бесконечные стены. Мох и маленькие кустики между ветхими кирпичами. Кирпичи - в клеймах. Ниши. Свечи. Мозаика собрана в образы Девы Марии. Марию душат букеты из увядших роз (несколько дней, как кончились пасхальные выходные). Виа Мерулана. Автобусы - зеленые и красные, второй этаж без крыши. Пестрые туристы, фотоаппараты, цветное небо. Целую мой «Люмикс». Говорю: «Ты у меня маленький, да удаленький. Кино - на всю жизнь. Интересно же будет, когда сдохну. Спасибо, техническая штучка-дрючка. Поднимаешься и опускаешься вместе с моим дыханием, а внутри хищного объективчика бьется мое сердце».

Неожиданно - музей Востока. Уже закрыт. Задний дворик. Статуя. Пьяненький сторож (итальянский чоповец). Добренький, старенький, толстенький. Ломаный английский: «Би хэппи», - и щелкает нас с братом на цифру. Площадь святого Джиованни ин Латерано. Латеранский дворец - территория независимого государства. Не пьяненький сторож, а мрачные дяди в черном. Белая египетская стела. В храм попадаем с площади святого, а главный вход с противоположной стороны, но об этом узнаем позже, после того, как огромное сооружение выплевывает наши, обсосанные плотным святым пространством, тщедушные фигурки. Вновь золото потолка, драгоценный цветной бисер, вбитый узором в потертый пол. Роняю монету в два евро - специально! - и долго слушаю, как в вышине, от одной беломраморной статуи к другой, перелетает нежный звон дешевого металла. В центре - простенькие черные стулья. Деревянные загородки и огромные исповедальные кабины. Стульчики, как муравьи, дисциплинированно тянутся, словно загипнотизированные к чудищу - к гранитному алтарю. Колченогие подставки из металлических трубок. На них - огромные плазменные телевизоры. Экраны горят ярким, не здешним светом - ничего не показывают, нервно дергаются, выплескивая в полутьму красные и зеленые вспышки. Монахи францисканцы (босиком, грубые рясы с белыми веревками и капюшонами) беззвучно шевелят губами. Просят, чтобы в телеприемниках небо стало вновь голубым и мелькали бы ангельские крылья. Тщетно. Грубо льется ало-зеленый хаос. Один смотритель говорит Мише по-английски: «Поезжайте на кладбище, в катакомбы. Там еще есть душа христианства. Автобус №218». Вдруг резкий смех сотрясает Мишиного советчика. Почти грохочет под неласковыми сводами. Не служитель. Какой-то ненормальный. Подпрыгивает на одной ноге. Штаны грязные. Разговаривает сам с собою. Про нас уже забыл. Мы же запомнили - 218.

Баптистерий Константина. Недавно в телеке Михалков клялся и божился - истинный Константин. И оленьки с острыми рожками. И пчелы летят на грушу. Великолепный орган Сан-Джиованни ин Латерано (кафедральный собор города) торчит в мозгах, корежа и сдавливая в черепной коробке восьмиугольное (разделенное порфировыми колоннами) пространство крещальни. Сам крещальный сосуд раньше блестел, ныне темен и грустен. Будто бы хорошо послужившая печка-буржуйка (слово «каллисто» скребется ржавой вилкой в памяти - ах! Да! Каллисто! - название кладбища, что сообщил нам ненормальный в храме). Устал. Ложусь на пол баптистерия и упорно снимаю маленькую золотую пчелку у самого основания красно-бурой колонны. Брат ходит по боковым приделам баптистерия. Там остатки фресок IY-Y веков, да осколки мраморных колонн. Груши, золотые пчелки, старое железо и тонкие оленята. Словно из сказочного леса, выходим из заведения, где три раза окунали с головой младенцев в прозрачную воду: во имя отца, и сына, и святого Духа. У ворот - вылитый наш брат Олег. Ужасно толст, синие необъятные джинсы, темная куртка и аккуратно подстриженная бородка. Сметает большой метлой воду из луж на проезжую часть - пока были в баптистерии, ливанул короткий, сильный дождь. Солнечные лучи даже не успели запутаться в водных струях, а уж и струи перестали низвергаться с высоты. Автобус. Подростки - их много и все отчего-то дико орут. Детей в Италии балуют. Многого не запрещают. Многое позволяют. Например, орать, как полоумным. Не ведают, что неприлично. Штаны с себя в толпе стянут - и так же будут орать, делая свои дела, что и в одетом состоянии. Проникаем в тишину кладбища. Каллисто. Прямая аллея между огромными полянами, покрытыми изумрудной травой. Древние кипарисы ввинчиваются в умытое ярко-голубое небо, будто плотный, темно-зеленый дым. Хорошо и отдельными голосами выпевают свои нежные песенки невидимые птицы. Пышная сирень - белая и уже облетает, развеивая вдоль древних построек волшебный запах родины. На входах в подземелье странные кресты без Иисуса, рыбы, упертые носами друг в друга, да в одном месте жалкий барашек, грустно свесивший голову. Я бы простил зло, если бы помнил, что это было зло. А не помнишь (слабость), то и прощать нечего (тоже - не признак силы).

Tags: За сундучком
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments