i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Снова Мысли (продолжение)

В Интернете какой-то дурак искорежил несколько слов. Глупость подхватывается. Не «привет», а «превед». Не «медведь», а «медвед». «Превед медвед». Как дети. Дети жуков в лепешку сандаликами давят. Смысла никакого. Дикий всплеск животного начала, которое ни нотами, ни циферками намертво окольцевать так и не удалось.

В том же Интернете, в этой помойке большая часть пользователей выходит на порнографические сайты. Буйствуют трансвеститы, педофилы, любители совокуплений с ишаками и пони.

Это человеческое, слишком человеческое. Расковырять рану до гноя, до гангрены. Игры на проклятом поле. Человеческое существование - чудовищное по сложности оформление внешнего и внутреннего хаоса в звуки, образы, смыслы, балансирование между добром и злом, красотой и безобразием - есть труд чрезвычайно утомительный. Не ведущий ни к чему, кроме погибели. Губительную неестественность нужно терпеть, а жизнь лишь переждать.

Но нет. Извращение человеческой натуры дошло до греховного наслаждения самим процессом распада, упоения от гнилостного запаха. Не просто разденется догола под летним солнышком, а на виду у всех. Педераст, а пойдет с парадом по улицам. Превратится из женщины в мужчину. Будет колоть иконы топором. Рафаэль, говорите. Ну, вот вам черный квадрат. Вот вам Хаим Сутин со своим автопортретом и Пикассо с Амбруазом Волларом.

Помню глубокое недоумение от созерцания «творений» Марка Ротко. Мое рабочее объяснение присутствию хоть какого-то интереса к этой мазне – восхищение огромным шагом назад от Рембрандта. Появились уроды, которые «гонят» такую «волну» по затхлому болоту «благословенной» ноосферы, что запах уже практически невыносим. Выставляют в бесконечный ряд банки с заспиртованными жабами. Какая-то омерзительная дама явила в качестве экспоната огромный сталактит застывшей человеческой мочи, натекшей на морозе из прохудившегося нужника.

В Интернете тексты без всяких правил орфографии. Некто Бильжо тиражирует примитивные фигурки, названные Петровичем. Ржут над тупыми шутками бесстыжих клоунов из «Камеди Клаб».

Что творят со звуками! У Томаса Манна дьявол подбирался к Адриану Леверкюну через прореху музыкальной гармонии. Искушал нарушить ее законы. Я много слушал Шенберга, испытывая то же самое чувство, что при просмотре «творений» Ротко               

или Уорхола. И еще Шагала.



Потом Стравинский, Шостакович и Шнитке, и Губайдуллина, и Денисов. Экспериментаторы типа Пендерецкого или Мессиана.

С перфомансами хуже. Вот в средние века были представления! Толпа любопытствующих. Помост. Плаха. Палач в черном колпаке с прорезями для глаз. Блестящий топор. Барабаны. Взмах – и вся Гревская площадь вздохом тысяч глоток сопровождает глухой стук упавшей в корзину головы.

Раннее Возрождение. Тело Христа – тощее, бледное, исхлестанное. Утверждают, что это признак отвращения средневекового европейца от плоти, выражение ее греховности. А если все наоборот – взлет, прорыв невиданной силы! Боязнь красоты, бегство от нее, как от заразы. Представление о потустороннем, высшем как ключевая точка одинокого человеческого путешествия во внутреннем пространстве. И – слияние внутреннего начала расцветшей индивидуальной духовности с высшим воплощением материальной человеческой отъединенности – телом. Слияние двух губительных для человеческого рода начал так «всплеснуло» ощущение (еще не осознание) раскрывшейся в зародыше грядущей катастрофы, что обрамлять этот блик смерти в оклад визуальной красивости не было никаких сил. Сама смерть явилась бы тогда в беспощадном великолепии.

Но прошло еще немного времени и – свершилось. Русь. «Спас Златые власы», ХII век. За первым впечатлением соблазнительной завлекательности пришло иное видение – визуально осуществленного недоброго пророчества. Глаза Спасителя закрыты. Но за ними (как потом в женских портретах Модильяни, в «Крике» Мунка) - провал в пустоту.

Потом и в Европе – мертвые Христы-красавцы. Торговля ужасом. Товарный подход: совершенные телом атлеты – лежащие на плащанице, приколоченные, снимаемые с креста, вечеряющие с учениками! Верх рыночного неприличия, рубеж: «Христос и Мария Магдалина».

Александр Иванов скрылся из России, время такое настало – вот-вот литературные пророки заговорят в граммофонные трубы. Двадцать лет писал «Явление Христа народу». С Христом стеснялся, чуял неладное. Поместил его фигуру вдаль, укутал в обильные одежды. Людей же раздел. Всех. Мальчики, старики, зрелые дядьки. Ей-богу, изгнание торгующих из храма, неимоверное усилие русского человека прекратить европейский художественный балаган.





Семирадский не пытался что-то исправить. Уж если человек повесил на шею жернов торжествующей телесности, то пусть с ним и ходит. Фрина – великолепная, неподражаемая – и никакого тебе божества. Тело, как идеал, как прекрасный объект, – запечатленная, схваченная на бегу погибель.

Николай Ге не позволил себе изображать под видом Христа обнаженных красавцев. Поленов попробовал в своей картине «Христос и грешница» соединить несоединимое – и реальность изображения, и привлекательность Спасителя, да потом уже не делал ничего. Только московские дворики.

Крамской «Христос в пустыне», Ге «В чем истина?» и оглушительный, потрясающий «Крестный ход в Курской губернии» - в одном ряду. Отказ от игры, осознание всемирной трагедии. Взгляд внутрь собственной бесконечности у Христа на картине Крамского тот же, что и у обреченного стрельца, тяжело сгорбившегося посреди людского ужаса, в суриковском «Утре стрелецкой казни».

Запад. Дрезден. Саксонские корольки. Не слишком удачные правители, но страстные коллекционеры. Что видим? Упоение красотой, до самого гиблого донышка. Безоглядное и беспощадное. Рафаэль «Сикстинская мадонна». Перекуплена у какого-то захолустного итальянского монастыря, погрязшего в долгах.

Там же в «коронованной» золоченой раме «Спящая Венера» Джорджоне. 1510 год. Неземной красоты роскошное тело голой женщины. Тут уж триумф человеческого зазнайства. Мол, мать-природа. Не безразличная к человечеству, обреченному на исчезновение, а втискиваемая в соблазнительный идеал женского тела. Быстро у них все свершилось: от измученной, синюшней телесности убитого мужчины - к прекрасному телу атлета.

Полагают, что пейзаж в уголке полотна «Спящей Венеры» пририсовал Тициан. И тот же Тициан два года спустя пишет «Динарий Кесаря». Христос – красавец, у фарисея, тянущего золотой, лицо отпетого мерзавца. Запреты сорваны. Рубенс – бесконечное наложение пышных, раздобревших красавцев и красавиц на неукротимые стихии. «Союз земли и воды» как союз томно вожделеющих друг к другу тетки и мужика.


Рембрандт. С «Саскией на коленях». Апофеоз быта. Труженик, писавший бесконечные портреты зажиточных голландцев догадывался, что там, за гранью. Но неизменно сажал к себе на колени Саскию. Рембрандт - мастер света. Композиции своих картин он выстраивает в зависимости от освещения. Декарт с Ньютоном считали время и пространство абсолютными. Потрясающая механика моцартовской музыки есть выражение этого абсолютизма в звуках. Скарлатти, сальери, альбиони, вивальди - умелые музыкальные механики-картезианцы, погружавшие мирок западного человека внутрь искусственно сконструированной модели мироздания, заменяя часовое тиканье ходиков приятными сочетаниями дребезжащих клавесинных звуков. Рембрандт - картезианец света.

Лев Гумилев утверждал, что пассионарный взлет европейских этносов пришелся на VIII век. Одни народы – подростки, другие – старцы. Монголы пассионарно «скакнули» в ХI веке. Эфиопы и русские «взбрыкнули» позже всех – в ХIII. Арап Петра Великого, Пушкин.

Гумилев не смог объяснить, отчего вдруг возникали толчки, что «прессовало» судьбоносные для народов события в ядро, вокруг которого все проворачивалось безвозвратно. Говорил нелепости о том, что линейные зоны, по которым идут пассионарные оси, есть следствия «ударов Божьего бича». Иногда Гумилев был более конкретен – причина «толчков» в потоках космической энергии, «ливнях» микрочастиц из космоса – солнечного или звездного ветра. Но с тем, что причина может крыться в микромутациях генофонда земных организмов в зонах глубинных тектонических разломов, решительно не соглашался.

Божий бич. Могучий Господь хлещет тело мироздания, и там, где рассеченная плоть природы изнывает от боли, проступает нематериальная, но жгучая, как щелочь, кровь человеческой «пассионарности».

Поэт все-таки. Изданы стихи Гумилева-сына. Гордыня. Один из «венценосцев» природы. Пишет:

«Дар слова, неведомый уму,

Мне был обещан от природы.

Он мой. Веленью моему

Покорно все. Земля и воды,

И легкий воздух, и огонь

В одно мое сокрыто слово…»

Разделяет слово и ум. Ум ничтожен перед природой. Заявляет, что дар слова им уже обретен (он мой!), хотя он только обещан и, кстати, довольно давно (был!).

Ключевым здесь является неведомость. О какой природе идет речь – о физическом мироздании или о генетической природе самого автора (мол, в родителях – поэты)?

Обещание подарить дар слова, а не обретение его вкладывает в «веление» творца гигантскую мощь. Обрадованный обещанием подарка, счастливец способен покорить все – землю, воду, воздух, огонь.

Неясно, чем автор все это покоряет. Уму вообще ничего неведомо (да и что за ум без мыслей, а мыслей без слов не бывает). Тот же вопрос, что и по картинам Рубенса: откуда он взял, что землю и воду можно покорить, воплотив их в образы зрелых любовников? В древности стихии «обуздывали» фантастическими воплощениями их в образы людей и животных. Автор стихотворения на все стихии попытался «нахлобучить» свой облик, приобретший мифологический размах.

Впрочем, неведомость поглощает весь сотворенный Гумилевым мифологический образ. Как тут можно что-то «проведать», если дар слова был только обещан, ничего еще не получено от природы, но сообщается: «В одно мое сокрыто слово». Хочется «накрыть» своими фантастическими чертами не только классические стихии, но и саму природу, хранительницу дара слова. Это действо наработанного опыта не имеет. Здесь отравлялись сразу. Вся культура начинается с древнегреческих мифов. Корень греческого мифа - объяснение взаимодействия стихий привычками взаимодействия между людьми. Может ли быть что-то более расслабляющее, чем эти тысячелетние иллюзии? Миф – слабительное «тужащегося» человечества. И человечество не идеальным младенцем явлено будет для вечной жизни, а плюхнется разложившимся отходом в выгребную яму пустоты.

Гумилев по факту объявляет о владении бесценным даром слова, в котором, как в ящике Пандоры, уже все сокрыто. Далее еще удивительнее. Уже не природа таит в себе слово, а слово покоряет природу. (стр. 67) В поэме 37-го года этнолог сообщает:

«Земля налагает пределы,
И ночь разрушает пути,
Которыми верный и смелый
Не может уже не идти.
И днем-то тропинки лукавы,
А тут по сланцу, по камням,
Две пропасти, слева и справа,
Три брода по ноздри коням.
Насколько ж сильнее природы
Короткое слово – «Иди!»
Легки переходы и броды,
И страшен лишь хан позади.
Но в белом тумане без края
Тропинки распутывать нить,
Да волчьи распутывать стаи,
Да мертвому месяцу выть,
Не лучше ли сна и покоя?..»


Здесь уже все ясно – опасная игра слов приводит к банальному выводу: природа (а уже не ум) слабее слова, а слово принадлежит могучему, неукротимому деятелю, который «не может уже не идти». Необузданность «пассионарности».

Ахматова прохладно относилась к сыну Леве и уже после возвращения его из ссылки более охотно принимала знаки внимания ленинградских «литературных мальчиков» (Бродский). Меня никогда не покидало чувство некоторой надуманности при чтении сочинений Бродского. Оттепель, а его высылают на полтора года поселения за тунеядство. Тунеядцем он не был, но у товарищей, читавших его по долгу службы, порождал чувство опасности.

Как правило, и особенно в России, не трогают сочинителей, уже сошедших с ума или вовсе в ум не входивших. Терпят и тех, кто с «чуждых позиций рационального сочно, с размахом в безумие впадает (беседы «съехавшего» Мастера со «съезжающим» поэтом Иваном Бездомным в психиатрической клинике).

Как симпатичен поколениям русских детей Балда! Дал пушкинский Балда попу три щелчка, так вышибло ум у старика. Как окутывает нашу душу чувство умиления, когда у Данелии в «Осеннем марафоне» датский филолог-очкарик беспомощно спрашивает у главного героя: «Андрей, я алкач?», и тот победоносно, с пренебрежением победителя (Запад повержен!) отвечает: «Алкач, алкач!»

Бродский был не просто рационален, но и расчетлив в своем творчестве. Маяковский с Есениным сходить с ума не пожелали. Прервали течение своей жизни на Родине. И Родина соорудила им памятник.

А Бродский в своих стихах был рационален, точен, как часы, но при этом все намекал: еще немного и «часы будут поломаны».

В России за это ему дали немножко посидеть в сельской тиши, поработать на свежем воздухе (в Норенской). За границей своеобразную творческую манеру шантажиста отметили Нобелевской премией. Все «рассчитал», мол, «ни креста, ни погоста не хочу выбирать, на Васильевский остров я приду умирать». И ни на какой Васильевский умирать не пришел, а лежит себе в Венеции.

Рациональность же в поэзии Гумилева-младшего и не ночевала. Нет ее в измышлениях про «Бич божий», хлесткими ударами подгоняющий ленивые людские стада от расцвета к зрелости, а потом и к гибели. Но Льва Николаевича печатали, давали вести рассказы перед студентами.

Если все-таки принять гумилевские попытки «спеленать» отдельные струи человеческого потока за рабочую гипотезу, то Рембрандт с его намерением укротить свет, есть конечный продукт пассионарности европейских народов. Вспышка в конце темного коридора. Гумилев - один из последних всплесков взрыва славянской пассионарности.

Тот факт, что еще в первой половине ХIХ века в русской живописи можно было редко столкнуться с художественным «обузданием» небытия через соблазнительную обнаженную натуру («Вирсавия» Брюллова), говорит не о неумении или какой-то стеснительности русских людей, а о неактуальности для них именно такого, присущего слабым, вырождающимся европейцам способа «выяснения отношений» с неизбежным концом.

Саксы все-таки пытались уйти от установившейся «диктатуры красоты» (то есть «прекрасного»). Что-то общее есть в размышлениях двух самоучек: Якоба Беме и Григория Сковороды. Наполненное любовью сердце как центр мироздания. Тот же Рембрандт подчинял свет, но не подчинил. Более того, признавал власть света над своим творчеством, стихии над людским своеволием. И Иоганн Себастьян Бах - это не Моцарт и даже не Гайдн. А потом глыба бетховенской музыки, глубочайшая взволнованность Шуберта.

«Входящие» друг в друга «сферы» неизбежного. Неизбежно погаснет Солнце. Неизбежно прекратится биологическая жизнь на Земле. Неизбежно истлеет стынущее ядро самой Земли. Доконает само себя человечество. Изгрызет сам себя человек.

Есть лишь два подхода. Либо человек и его неизбежная кончина - это следствие угасания человечества, угасающего «внутри» угасающего в свою очередь биологического и растительного мира, который угасает «внутри» угасания планеты Земля, угасающей в стынущей солнечной системе, далее бесконечность и неведомая нам безграничная пустота. Энтропия. Либо вечность Вселенной (она же создана Богом!) при гаснущем Солнце, которое своей гибелью «вольется» внутрь процесса крушения солнечной системы, Земли. Та, в свою очередь, как более маленькая матрешка, ввинтится в катастрофу гибели биологической жизни. И вот, наконец, все эти беды и несчастья скроются под оболочкой одного ужасного процесса – распада и гибели человека как высшей точки материального развития.

Вторая схема неверна. Но именно она и есть основа духовности. Это и есть человеческое.

В разных частях планеты, в разные времена людские сообщества находились на разных стадиях осознания второй схемы. С разной скоростью и в разных последовательностях они «складывали» эти самые «матрешки» неизбежностей в сознании, во внутреннем пространстве духа. Люди тешили себя не мыслями о том, что человек есть «венец творения», а мыслью, что пусть кончина неизбежна, но это будет не просто конец, а конец человека, как такового. Всюду беда. Но наша беда – самая главная. И не «мы», а «я» есть корень мировой катастрофы. Венец несчастья! Зенит неизбежности! Совершенство погибели!

Наука, промышленность, сельское хозяйство – в итоге выживание за счет остальных биологических видов и ограниченных ресурсов. Так ведь право имеем! Все равно мир постепенно истлеет. Но мы не желаем подчиняться естественной постадийности этого умирания. С последнего места в этой гонке без результата вырвемся на первое, раздуем скорость нашего полета к гибели до космических величин.

Узлы «пассионарности» есть периодически взрывающиеся «форсажи» в движении тех или иных групп населения к исчезновению с лица Земли. Те, кто вырывается в этом стремлении к небытию вперед, вызывают острую зависть у соседних групп. Сами ускорения в этом танце смерти имеют предпосылки в природных условиях и инстинктивных стремлениях. Но обретают осуществление исключительно за счет сладострастного желания человека «помереть с музыкой».

Как изнывают сотни миллионов идиотов в зависти к оплывшим от жира жителям США, изнеженным французам, опившимся пивом немцам! И не чуют, что с той стороны уже давно веет «васильковым трупным запахом» (Богомолов «В августе 44-го»).

Отставание в гонке за смертью порождает войны. Добрались до десятков миллионов погибших. Не остановимся никогда! Находятся сочинители, утверждающие о гуманности прогресса! Если и есть во всем творящемся безобразии хоть какая-то крупица гуманности, то только в одном – в ускоряющемся полете к концу. Пораньше сядешь – пораньше выйдешь. Пораньше родились – пораньше сгинем.

Разница в скоростях к исчезновению разных групп населения и есть движущая сила истории. Конкретные проявления этих разниц (войны, например) и есть сама история. Нежелание осмысливать весь этот ужас питает искусство. Высшая точка опьянения, отшибающая всякое представление о реальности, – красота!

Попытки осмыслить этот бедлам с трезвыми ощущениями называют наукой. Люди науки знают, что верна первая схема. Пытаются докричаться о человеческой ничтожности. Но тщетно. Оттого люди и летят на парусах истории к завершению этой самой истории, что не принимают саму реальность, ее скатывание к покою пустоты. И чем больше это нежелание принимать истину, тем полнее паруса истории, тем резвее корабль летит в пучину.

Главный «пассионарный» толчок произошел тогда, когда два этих взгляда на мир – реальный и выдуманный - расслоились. Реальный энтропийный процесс изживания, в частности самой ничтожной и маленькой – человечества и человека, как развивался, так и развивается. Но человечество обрело вдруг сознание, давшее ему возможность при помощи орудий труда неестественным образом ускорить свое движение к небытию.

Люди как ошпаренные отскакивают от раскаленной миллиарднолетним ходом исчезновения плиты Вселенной. Это взбадривает их полет на смертельный огонь. Они летят к губительному свету мирового небытия, чтобы свой неяркий огонь смерти «взбодрить» для освещения выдуманного величия. Лидером в этой гонке является тот народ, который и не думал «отскакивать» от мирового процесса угасания. Народ, который метафизикой своей принял этот свинцово-неотвратимый ход вселенского угасания.

От человеческой суеты ему никуда не деться. Но упираться, подныривать в природное течение, «отбрыкиваться» от несущихся к смерти иных народов – в этом залог чуть более долгого проживания.

Думал, что народ-хозяин это китайцы. Но не удержались за Великой китайской стеной. Понеслись по хайвэям, мимо небоскребов, нагрузив авто компьютерными игрушками. Олимпиада вместо Конфуция. Гонконг и Шанхай вместо Лао-Цзы. Палят нефти не меньше издыхающих американцев.

А все Ден Сяо Пин, собака. Те, кто в России, - хозяева. Не верил в это. Но, видя, как спокойно попивает водочку наш народ, без суеты опохмеляются мужики по селам и малым городкам, впадают в натуральное хозяйство пенсионеры и бездельничает молодежь, убедился – суетящиеся сгинут. Наблюдающие уйдут спокойно, в облагораживающем достоинстве знания. И позже «разных прочих шведов».

Я-то в Бога не верую. Но задам вопрос: что лучше, продолжать расстреливать друг друга в уплотняющемся смраде ужаса с заранее известной дозой смертельной концентрации углекислого газа в атмосфере или пораньше «отчалить» за край? Хоть и иной мир, а много ли там места? Уж лучше прибыть на новые берега первыми. Вдруг в отсутствие ближайших родственничков удастся «застолбить» местечко поуютнее? Еще до того, как окровавленные, галдящие оравы не начнут вываливаться на еще девственную поляну иного.

Но потусторонних миров нет. Они лишь плод распаленной фантазии. И нам, российской семье, придется доживать в малом количестве на не пригодной для жизни Земле. Опустевшей. Покинутой жадными народами. Остывающей. Нам, хозяевам, придется делать последнюю запись в судовом журнале нашего голубого космического корабля. Видеть угасающую «звезду по имени Солнце» (Цой).

В те печальные времена останутся, видимо, на кремниевых пластинах записи двух книг - «Постороннего» Камю и «Феномен человека» Тейяра де Шардена. И некому будет «вытащить» эти тексты на монитор, чтобы убедиться в правоте Камю и наивности де Шардена.

Неприятно воплощать собою власть последних, обреченных пережить самых прытких. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Нам дано горько усмехнуться напоследок. Мы нынче слабые. Но хозяин может ослабнуть, а собака будет выполнять его приказы. Закинет россиянин какую-нибудь «кость» (да хоть Зворыкин с его телевизором) да и забудет о ней. А четвероногие наши «друзья», схватят, начнут грызть, устроят вокруг такую кутерьму, что сами в ней и забудутся. Возомнят, что это и есть главное.

А уже хозяин новую «кость» закинул. И вновь погоня, кутерьма. Мусор после этих «свалок» убрать уже не удастся. Хоть ты сто раз хозяин. Но обозреть весь бардак последнему придется.

На Западе на все сто процентов «отработали» воплощение красоты природы в женских телах. У нас этим не развлекались. Кустодиев «отшутился» своими купчихами и банями, да академик живописи Валентин Серов подвел итоги этим «забавам» «Идой Рубинштейн». А так - нет, не особо увлекались. Не потому, что не могли. Просто не хозяйское это дело. Это дело тулуз-лотреков, маленьких и хромых.

Подростком облачился в пижаму, которую мать купила для отца. Отец не носил ее. Предпочитал расхаживать по дому в вольных сатиновых трусах. Отца не стало на 54-м году жизни. Мне скоро пятьдесят. Я тоже давным-давно все понял. Пижам не ношу. Предпочитаю домашнюю сатиновую вольность.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Заметки на ходу (часть 460)

    В Москве генералы долбят стены. А долбит кто? Наши, из Чувашии. Оклеивают обоями с позолотой. Ремонт каждой квартиры должен делаться с согласия ЖКХ.…

  • Заметки на ходу (часть 459)

    Так же и с властью. Она, власть, после жизни самой по себе, жуткая приятность. Но - все вранье в человеческой жизни. Изначально – смерть. Потом…

  • Заметки на ходу (часть 458)

    Родня – она разная. Сейчас и не смотрят – родня – не родня. Плюют. Но в провинции это есть еще – пусть и плохой, но свой. Это все ужасно давнее.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment