Есть в деревнях России избы, Пустыми окнами уткнувшиеся в ночь, Из труб нет дыма, не взлетают искры, Их вид убог, тоски не превозмочь. Неровный клин бурьянных огородов, Но и бурьян – солома, сухостой, Здесь место для увечных и уродов, Да чучел над глубокою межой. Подгнивший мусор свален без разбора, Все знают: чей он, кто свалил и как, Но минул срок побоищ дикой своры, Живут здесь только нищий и дурак. Здоровый обратится в инвалида, Мужчина ль, женщина – уже не различишь. Дебил «поддаст» и ходит с умным видом, Пройдет, шатаясь, снова ляжет тишь. Тем давним летом растворялись двери, Пришли в дома с повесткой и бедой, Кричали бабы: «Прочь уйдите, звери, С присягой вашей, с мором и войной!» Совсем недавно вишни отцветали, Взошли редиска, ревень и укроп. Какие дни июньские настали! Какой разлился зелени поток! Но нет, в июле, солнечном и жарком, Подводы с мертвыми, с калеками пришли, Сказал комбат, с махорочным огарком: «У них же танки, вот и обошли». Ботинок трупа, рваная подметка, По ней он чиркнул спичкой, прикурил, Сказал в раздумье: «В день седьмая ходка» И замолчал, ладонью лоб прикрыл. «Народ – горох», - он снова, нудно плача, Шепнул: «Деревня наша, вот, С последних сил, по полной отбатрачит, Но встать не сможет, крякнет – и умрет».