i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 52)

На меня навалился покой. На мне – только сетчатая прозрачная шляпа, спортивные трусы и китайские шлепки. Удобно! Особенно шлепки. Они – по ноге. Ношу их пятый год! А им хоть бы что!

Бархатное тепло. В парке – ни ветерка. Только вершины огромных кипарисов чуть колышатся и шумят. Нет одежды. Нигде не трет, нигде не тесно. Тело раскинулось по окружающему теплому воздуху. Между пространством, пахнущим розами, и плотью – нет преграды. Перестаю быть иным, становлюсь общим. Думать не хочется. Только бездумно плыть по миру. Реактор головы перестал работать. Почти перестал. Дежурная выработка минимальной энергии сохраняется. Только для того, чтобы поддерживать способность воспринимать окружающее и дать возможность воспринятому истечь вовне. Лишь энергия присутствия и для присутствия. Никаких не то что мыслей. Никаких эмоций. Когда меня долбанул инсульт и я вышел из комы, было так же. Только я почему-то тихо плакал. В реанимации. Сил остановить слезы не было.

В конце той дорожки, по которой я люблю ходить, перед ресторанчиком под открытым небом, вот уже много лет сидит старик с большой сумкой на колесиках и предлагает унылым голосом разную морскую рыбу – в сушеном и вяленом виде. Текст рекламы – один и тот же. И всегда у него гвоздь программы – катран, черноморская акула, соленая, очень вкусная.

Впрочем, обычная жизнь доставала меня даже в этом чудесном месте. Например, место, где я привычно ходил по нужде. Это были глухие кусты, казалось, непроницаемые, но я знал в них лазейку. Проникнув внутрь, я оказывался в тесном пространстве между ржавым забором, какими-то трубами в болтающихся обрывках изоляции, и глубокой промоиной, в глубине которой шумел сбегавший к морю ручей.

Вокруг – человеческие испражнения, свежие и совсем древние. Обрывки газет, омерзительные, не выцветающие на солнце обертки от чупа-чупсов, жареного картофеля, вата, порой со следами крови, и куча шприцев. Шприцы маленькие, однокубовые, огромные, десятикубовые. Упаковки из-под лекарств. Бутылки из-под водки и пива. Рассматривая весь этот мусор, испытывал омерзение. Думалось о неидеальности человеческого и, даже больше, природного мира.

Красота парка, как человеческое творение, была все же иной, рукотворной, по сравнению с красотой природы. А эта картина человеческой мерзости была дважды противна красоте человеческого мира, единожды противна красоте, сотворенной человеком, а в части испражнений природе вовсе не противоречила.

Мерзко, но интересно. В Симеизе есть запущенный санаторий прямо в центре («Узбекистан», по-моему). Человеческое безобразие там не прикрыто. Я люблю там бывать. Недалеко от скалы Дива – сквер с постаментом, на котором стоял памятник Ленину. От него можно выбраться на тропу, которая ведет к скале. Все усыпано битым стеклом и целлофановыми бутылками из-под пива.

К концу лета в окрестностях Алупки довольно грязно. В прошлом году стало чуть чище – при мне на грузовиках вывозили застарелые кучи мусора от магазинов.

Возле моря – Лена, Олег и Ирина, уже пришли к пониманию основных вопросов существования. Мне показалось, что Олежка что-то напевает, и когда компания увидела литр вина (пусть и теплого), оживление возросло.

Место, где расположились родственники, представляло собой ровный дощатый настил, уставленный пластмассовыми белыми лежаками. Сам настил был возведен над сборищем огромных бетонных ежей, которыми был укреплен берег. Ежи четырехконечные, метров по семь-восемь в длину и напоминают звезды. Один конец длинный, увенчанный сверху толстым стальным кольцом. А три другие конца, как опоры, разбегались в разные стороны от конца длинного.

Метров пятьсот берега, почти до самого алупкинского причала, усыпано огромными бетонными звездами. Над этим хаосом сделаны деревянные платформы, на них люди загорали, а чтобы попасть к морю, нужно было идти либо в одну, либо в другую сторону, до убегающих в море волнорезов. Между волнорезами – нарезанный на 50-метровые участки берег, усыпанный крупной галькой.

Я взял большие черные ласты, маску и трубку. Взял также надувной матрас и поплыл. Море было не совсем спокойным, билось, накатывало на бетонные звезды береговой защиты.

Поплыл, работая ластами, подальше от людей. Остановился напротив своих. Они что-то кричали мне с берега, возбужденно махали руками, но что кричали, я не понимал. Видел только, что снимали меня с фотоаппарата.

Погружаюсь под воду. Тишина. Сверху, будто расплавленное, подвижное, волнуется море.

Дно неровное. Огромные валуны, осколки скал, гладко затесанные водой. Все покрыто толстым слоем колышущихся водорослей. Они бурые, но при ближайшем рассмотрении открывается множество оттенков. Вплоть до черного. Между камней мелькают стаи неярких, но проворных морских рыбок и даже весьма больших рыб.

Дно быстро уходит вдаль и вглубь. Вода прозрачная, и видно далеко. Все дальше придонные камни и скалы. Несмотря на массивность, вода одолевает их. Ее громада и пугает, и завораживает. Неважно, что вверху вода шевелится под ветром. Неважно, что внизу, пока видит глаз, раскинулись валуны, поросшие водорослями. Самой важной становится грозная территория воды. Там, вдали, на глубине, водоросли уже не колышутся. Они будто мертвые. Подчинены давлению водного слоя.

Страх идет оттуда, из глубины. Наверное, это воплощение идеальной смерти. Неодолимый слой воды. Меня притягивает все, что огромно и мертво.

С ластами плаваю часами. Спускаюсь глубже, глубже, лицом к нарастающей глубине. Уши сжимает все сильнее. И тем сильнее я стремлюсь на глубину. Жмет уже и лицо. Это маска. Белые ноги в огромных, увеличенных водою ластах. Припадаю ко дну. Грудью касаюсь водорослей. Чуть всплываю к поверхности, потому что боль в ушах становится нестерпимой.

Мне вдруг не захотелось всплывать. Я остался между поверхностью воды и дном. Почувствовал, что мне нужно на дно. Встрепенул ластами и ушел на глубину, к шершовму боку огромной подводной скалы. Под скалой – темная ниша. Перестали болеть уши. Я вплыл в темное пространство, и меня прижало к потолку небольшой пещеры. Так я и замер. Все показалось простым. Никуда не надо плыть, ничего не надо делать. Просто чуть-чуть подождать – и все кончится само. Последний мой снимок сделан. Людское, преходящее – неважно. Растворяется в вечности. Вокруг теплая вода. Тут же – бездна, которая безучастна, но, кажется, ждет меня. Эта хитрость – ждущая безучастность. Где-то это было. Пока чувствовал кончину в брюхе у скалы, процессы пошли. Быстро-быстро замелькали картинки жизни. Этот калейдоскоп вращался перед моим внутренним взором.

В последнее мгновение оттолкнулся от стены. Как выплыл наверх, помню плохо. Не было жажды воздуха. Сделал попытку выплыть (а ведь мог так и остаться на дне) в крайний миг смертной карусели. В остатках того, что еще было «мной», мелькнула золотая игла храма над белой гладью воды. И шпиль этот был Петропавловским.

Долго лежал на матрасе. Море качало меня. Стал выбираться к берегу, когда заметил, что меня далеко отнесло от семейного лежбища.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe

  • Крым. 2 - 18 августа 2017. 161

    Столб, символизирующий древнее. Указатель на дороге в прошлое, а значит, упрощение. На склоне величественной горы - не смешно. Увидев давящее…

  • Крым. 2 - 18 августа 2017. 160

    Вышли к неаккуратному дому с конюшней и огороженным участком, на котором понуро стояли неоседланные гнедые лошади. Загон большой, вытоптан, ни единой…

  • Крым. 2 - 18 августа 2017. 159

    В горах - то крутой подъем, то плоские участки. Но случаются и провалы. Мокрый, дышать трудно. Вдруг - обвал. Какой бы он ни был крутой, не являет…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments