i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Заметки на ходу. Первое письмо другу (часть 50)

Так вот, на следующий день после приезда в Крым мы (я, Ирина и Миша) отправились по канатной дороге на Ай-Петри. До посадочной площадки шли через парк, мимо озер с лебедями, под кронами огромных сосен. Вокруг цветы, фонтанчики воды бьют из поливалок. А перед посадкой чудовищная очередь. Жара. Мы-то с Мишей выпили дешевого вина из «тетрапака», и жара стала восприниматься как третий лишний в нашей компании. Ирина заявила, что утреннее «хорошее» вино со всякой дрянью мешать не будет. Пила газировку и ела мороженое.

Дорога на Ай-Петри по канатке пятнадцать минут. Самая длинная в Европе. Под кабиной сначала идут виноградники, потом хвойный лес. Потом пересадка на промежуточной станции и взлет вверх, почти на вершину горы. Внизу скалы, высота – огромная. Впечатление незабываемое.

Мне нравится наверху. Крымские горы удивительны своим отчуждением, дикостью. Возле станции канатной дороги развели шалман. Татары торгуют едой, вином, медом, одеждой. Верблюды, сонные медведи, полудохлые удавы. Но отойди метров пятьсот – абсолютно дикий, лунный пейзаж.

Духота сменилась прохладным ветерком. Слоями от места высадки приподнимаются, уходят вдаль прикрытые сверху землей продолговатые «оскалы» камня. На целые километры. Вдали – фантастические белые шары то ли обсерватории, то ли военной базы.

Вышли из торговых рядов. Пошли в сторону, где никого нет. Деревья у обрыва корявые, крепкие, низкорослые, стелющиеся от постоянного ветра. По контрасту с прибрежной жарой – здесь все другое. И – тепло, не душно.

Мы, русские (с изрядной долей азиатчины в крови), отличаемся от немцев. У тех поезда всегда вовремя, вечером сытный шницель, а потом, так же по расписанию, пытать, допустим, русских солдат, в общем, часовой механизм в груди вместо сердца у большинства. Приличная почва для нацизма. А мы – другие. Тянет поиздеваться друг над другом.

Так и в горах Крыма. Лунный пейзаж. Но наш лунный пейзаж. Крымские горы – русская луна. Тянет в эти горы тем, что они – другие, но свои.

Эренбург писал (а Солженицын позаимствовал у него потом в «Круге первом»), что волкодав – это ужасно. Но волкодав – лучше людоеда.

Мощь Ай-Петри и прилегающих окрестностей в том, что это будто насторожившийся, вздыбившийся гигантской скалой волкодав.

Подошли к краю обрыва. Глубоко внизу пролетел маленький вертолет. Казалось, он летел медленно над зеленой шкурой крымского леса и был похож на бесшумную игрушку. Мы стояли на серой стене, вознесшейся над морем, лесом, вертолетом и упершейся в небо. К пятидесяти годам знаешь, как на тебя действует именно «твой» страх. У меня, как удар. Потом зверское, нестерпимое напряжение. Его нужно пересилить. Одоление страха рождается из тонкой пленки работающего на трезвой волне сознания. Часы противоборства страха, беспокойства, ужаса – и тонюсенькой, исчезающей полоски сознания. Потом страх отступает. Безразличие. Рот разрывает зевота. Потом снова наваливается ужас.

Так было, когда сажали в тюрьму моих сыновей. Когда сажали меня самого, страх был сильный, он в какой-то момент достиг ужасного накала, но длилось все это недолго. Потом – осторожное, беспокойное выживание в забитой под завязку камере.

Самое страшное – неизвестность. Ничего не знаешь о близких, самых близких. В ситуации, когда все остальное известно. День, поезд, час, минута отправления – а знавшего все это сына, брата, жены, матери – нет. И если к краю пропасти ты подходишь, смотришь в невероятную глубину сам, то чувство – двойственное: ужас и желание броситься в эту бездну. Да в конце, в коротком итоге – гибель. Но и мгновение чистого, ничем не замутненного движения. Движения в ясном, до конца, до сути человеческого смысла. Ничего абстрактного. Лишь мгновения твоего движения. С великой, бесстрастной целью – смертью. Ты уже во власти смерти. Но ты – жив. Это ценно. Хотя – какая уж тут ценность! Неповторимость без оценки.

Когда к краю пропасти подходит кто-то очень близкий, двойственность отпадает. Просто ужас. Нежелание того, чтобы близкий тебе человек делал выбор. Он, вставший у края, тоже «играет» в выбор. А ты – нет. Желание одно: подбежать, оттянуть от смертоносного края. Таких людей, «заводящих» в твоей душе адскую машину ледяного страха, всего несколько. Им ничего не стоит сбить в плотный ком, забить им намертво все проходы трезвого мышления, ясного чувства, спокойной рассудительности.

Ирина легко взбегала к самому краю обрыва, карабкалась на кривые сосенки, повисшие над бездной. А я слаб. Кричал, чтобы она не смела этого делать. Еще брат Миша, словно человек, привыкший к жизни в горах, в белых шортах, в распахнутой рубашке задумчиво подходил к самому истоку бездонных щелей, стоял там, глядя вдаль. Я кричал, чтобы он отошел, а Миша только смеялся.

Мне было бы не интересно, если бы рухнул чужой человек. Но не жена и брат. Заигрывая с бездной, поднимались к самой «короне» - расщепленной скале, состоящей из четырех частей. Большая, на которой ползали по краю посетители, и три поменьше. На три зубца (напоминающие столбы) могли забраться только альпинисты. На одном столбе водрузили красный флаг, а на другом - крест. Власти поставили перед тропкой, ведущей к вершине Ай-Петри, будку, дюжих молодцев в камуфляже и стали продавать билеты.

Спускаясь с самой вершины по тропе, петляющей в низкорослом, густом лесу, Ирина обнаружила барсетку. В ней были документы, фонарик, швейцарский ножик. Ирина заявила о находке. Были вызваны менты, дежурившие неподалеку. Менты сообщили, что какой-то русский парень обращался к ним по поводу утерянных документов (а паспорт был действительно русский) и буквально минут как 10-15 помчался вверх по тропе разыскивать пропажу. Парни взяли у нас найденную сумочку, вскочили на квадрацикл и поехали наверх разыскивать хозяина документов. Мы взяли на память один только швейцарский ножик (красненький, с серебряным крестиком).

Спуститься с гор мы долго не могли. Под вечер собралась очередь. Шныряли юркие газелисы, предлагавшие спускаться не по канатной дороге, а на маленьких автобусиках.

Море стало бело-голубым, начинавшем растворяться у горизонта. Собственно, не было самого горизонта. Там, где должно было быть море, была бело-голубая пустота. И из этой пустоты дул сильный холодный ветер. Стояли в очереди. Я прижимал к себе легко одетую Ирку, а Миша отправился на смотровую площадку, но вскоре тоже прибежал в толпу, где было теплее.

Спустившись вниз, мы попали в вечерний зной. Море перестало быть легким, воздушным, ветреным. Оно стало спокойным, с блестящим, серым отливом. Ясно проглядывался горизонт, а над ним небо – вечернее, бледно-розовое. Красное большое солнце медленно садилось на серо-синюю морскую гладь. До темноты гуляли в парке, «приговорив» бутылочку массандровского портвейна. Зубцы дворцовых стен и башен смутно проглядывали сквозь сумерки. Потом они растворились в южном мраке, и лишь огромные кипарисы на верхней аллее давали о себе знать ощущением их присутствия рядом, так, что можно было потрогать их рукой.

Tags: Заметки на ходу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments