На Большой Конюшенной – «Пышечная». Толкаются люди, ворочается тело толпы в пахучем мареве. Ароматы кофе, жареного теста. Пончики дешевы, а такая еда привлекает бедных. Стать богатым можно после долгого времени. Лоск – и ни хрена не делает, и соблазняет. «Труд прекрасен» - выражение верно наполовину. Безделье, вернее, труд великолепного ничегонеделания, более привлекателен. Поражает несчастных тружеников способность богатых легко убивать. Оттого бандитизм в подражании бедными богатым, есть эрзац благородства нищих. Воровство привлекает бедную молодежь (деньги же рисуют не они, а хозяева). Нарушение закона – в ответ его создателям. У Эмиля Лотяну есть образ высокородного господина, превратившегося в забитого раба (его играл Кирилл Лавров). Он из князей – да в извозчики. Босяки восхищались сильными преступниками, как бродяжка Пешков с рассказом о Челкаше. Я – не нищий герой, не опустившийся благородный. И там, и там. Текуч, неуловим. Лишь физиология способна пригвоздить на время к определенности. Не быть смешным. А как этого добиться, если спина запачкана мелом? Сочтут за пьянь. К тому же хочется поссать. Становлюсь праправнуком Челкаша, наследником бандита Стеньки Разина. Где туалет – известно. Пру, как танк и, под звяканье плошек, кастрюль, - туда. Крик мужчины не останавливает: «Эй, куда? Посторонним…». Щелкнул выключателем, звякнул щеколдой, а снаружи стучат. Не могу в спешке найти основание брючного замка. Вот он, маленький стручок. Рву его вверх, чуть заторможу – выдеру с корнем. Топаю ногами, матерюсь. Жужжит молния, штаны оседают на пол. Успел. «Таймер» вырублен за секунду до потопа. Вот теперь, не спеша натянув брюки, снимаю куртку. Чем замывать? Кабинка запущена, такое отыщешь в каждом сельском клубе. Раковина покрыта ржавчиной, образовавшейся от постоянной капели из крана. Скомкал туалетную бумажку. Мочу, а она уменьшается до крохотного комочка. Пытаюсь им оттереть мел, но темные полосы делают одежду похожей на арестантскую робу. Труба облупилась, на струпьях краски намотана серая тряпка. Ею моют либо пол, либо унитаз. Радуюсь ей, словно ребенок. Сильно открываю воду. Медный носик сипит, вода хлестко бьется о стенки раковины. Горячей воды нет, только холодная. Подставляю куртку. Намокает моментально, но мел оттирается хорошо. Я же еще и тряпочкой. Пальцы ломит от холода. Все - чисто, но пух, проложенный в подкладке, ведет себя так же, как туалетная бумага – скукоживается. Встряхиваю одежду. Все в воде – стены, пол. Натянув шмотку, подготавливаюсь к «прыжку» - и своему, и на меня. Никакой охраны. Три работницы в белых колпаках выстроились, ждут. Глаза, уставленные на меня, как у женщины на плакате времен войны: «Воин Красной Армии, спаси!» Снова сизый дух теста, плавающего в раскаленном масле. На улице застигает расплата: холодная жидкость достигает на спине мохерового джемпера. Влага проникает к байковой рубахе. Одолела и ее. Кожа сжимается. Ей обидно – не смогла уберечь хозяина от озноба. Из ресторана выходит маленький кавказец – лысый, молодой, с усами. Дубленка желтой кожи, с коричневым воротником, распахнута. Расстегнуто все – пиджак, пуговицы на рубашке, а галстук обвис ниже пояса. Рядом – женщина. Она дородна, на полторы головы выше мужчинки. Томно глаголет: «Дамир, поверь, мы не станем друзьями…». Понимаю ухажера – оставил в ресторане бабки, были и танцы. Пришло время ласки на белых простынях. Но улицы бесконечны, а художникам изображения снега удавались хуже, чем морской прибой. Южанин потрясен, клокочет, глотая слова, вцепился в руку партнерши. «Послюшай, дэрэгая Натаська…». А Наташка: «Нет, Дамирчик. Не пойдем. Давай просто погуляем…». Миную любвеобильного коротышку. Впереди, у выхода на Невский, металлически громыхает электрогитара.