Плазменный экран горит. Смотрю, устроившись в одиночестве на мягкой лавке. Фильм о долине цариц выстроен верно: раскаленный песок, широкий Нил, роскошные финиковые пальмы. Река разлилась – грязь. Территория, забитая жирным илом, разделена на квадраты. Там и сегодня бродят люди в коротких штанах, высаживая ростки риса. Заросли. Лилии. Со стороны стремительных вод из густого марева, вибрируя, проявляются строения побитых временем фивских храмов. Фильм иноземный. Речь комментатора на иноязычном наречии приглушена. Хозяин экрана – великий русский язык. Переводчик голосом школьного преподавателя поясняет, что перед строительством высоких храмов нужно разместить работников. Поскольку итальянские авантюристы-археологи откопали из-под песка остовы домов, зрителям показывают воссозданный поселок рабочих. Сделано умно – хозяйственные постройки, административный корпус, склады, водохранилища, загоны для скота (но лошадей-то не было!). Тут же простейшие мастерские по бальзамированию бедных. В Фивах, Гелиополе, Гизе совсем уж нищих прикапывали, обернув в тростниковые циновки, куски материи из той скудной одежды, которую могли позволить себе труженики. Фильм, кажется, создавал разумный марксист, ценящий труд – источник рукотворного богатства. Одни строят, а ленточки, по окончании, разрезают, с плясками, бубнами, гимнами, цари. Вдалбливают в головы трудяг простое – так угодно богам. Все главные боги (Осирис, Исида) наши, местные. Поэты, играющие на арфах, обслуживают сладкоголосыми излияниями вопиющую несправедливость. Кажется, ясно. Однако, четкость суждения не означает истинности. Понятно – несправедливо. Но, идет тысячелетие за тысячелетием, а правда – иная. Существуют главные властители (как их ни назови). Позиция бедных двойственна – и обладание истиной, как справедливостью, и готовность пожертвовать ею, чтобы жить лучше. И, если утверждать, что «жить лучше» - понятие расплывчатое, то единственная определенность в желании жить комфортнее, богаче, независимее. Это сначала кажется, что будет лучше всем, но, по мере роста комфортности всех, некоторые (и, чем дальше, тем больше) обо «всех» забывают. Через экзистенциальную интерпретацию «Я» другие (с радостями, страданиями) уходят на задний план. Да и боги оказываются не праведниками, а развратниками. Есть идеологии, изумительные достижения духа, но вот итог: воет ветер, гонит струи песка, и из барханов кое-где выглядывают остатки некогда великих строений. Бегут документальные кадры – тощие люди в белых халатах, с тряпками на головах. У них кирки, лопаты, тачки. По деревянным мосткам идет на меня усатый гражданин в пробковом шлеме, белом, развевающемся по ветру, шарфе. У него строгий взгляд. Совсем немного места в фильме уделено царям и их обиталищам. Снова архивные съемки. Голос с экрана вещает: хоронили лишь женщин царственных кровей. Ох, уж эта кровь! Льется десятками тысяч тонн. Компьютерное воспроизведение расположения кладбища. Вскрывают гробницу в песках. Плиты с надписями, рисунками. Тащат саркофаги. Обернись – вот они, расставлены по залу. Строители раскапывают строителей, и их хозяев и хозяек. Современный Турин. Внутренности тамошнего музея, некоторые экспонаты знакомы, их привезли в Ленинград. В Москву не повезут. Так делают со многими выставками. Ленинград – город западный. Москва – окрошка из Сибири, Средней Азии и бесконечных бродяг, то с Кавказа, то из-под Магадана. Из Турина привезли несколько моделей, обнаруженных в начале двадцатого века построек. Вот и сама увеличенная копия захоронения Нефертари. Дерево потемнело. Много помещений. Продуктовый склад. Погребальная комната. Саркофаг. Между правдой и копированием существует разница. Модель – копия. И вдруг, словно удар – потрясающее, правдивое. Захоронение царицы грабили. Скиапарелли, цивилизованный грабитель, вряд ли этому был рад. Остался саркофаг, ступни ног царицы, на них – сандалии. Истлевший экспонат, помещенный за стекло, бьет наотмашь по мозгам.