Заметки на ходу (часть 546)
Орган в Нотр-Дам молчит. Прочувствовал: когда тихонько и сладко зарычат басы, и бархатное рычание поплывет под своды, тысячи людей замрут в этой «крепости» прекрасного.
Расцветут «розы» витражей, «вздохнут» печально блики на стенах. Внутри истории нет ядра. Там – жидкое тесто человеческих инстинктов.
Уходят в утробину великие творения: ядра нет. Есть редкие пупыри-прорывы, дыры в мертвое пространство, где иллюзии совершенства и бессмертия. Тесто существования, как вражеские орды, накатывает на вершины. Кто понимает, бегут в оазисы, в эти осажденные башни. Там картины, витражи, скульптуры, латынь и органная музыка.
Внутри народ. Идут по периметру, переговариваются. В «утробе» творения чувствуешь себя в безопасности. Похоже на планету «Солярис» Тарковского. Серая масса за туманом, с бороздами, как в мозгу. Ползет, перетекает от края к краю.
Существование – сферический бурдюк, прерываемый вершинами пирамид, Александрийских столпов и Нотр-Дамов. Они «уходят» во влажную, разбухающую массу. Дело ускоряет Интернет. Ничего не закончено. Бензиновый двигатель фурычит на тридцать процентов. Не доведено до конца. Что такое – «конец»? Где он? Глухо рычат гибнущие органы. Прячутся в храмах людишки. Неизвестно, куда движемся в пространстве. Нет верха, низа, зада, переда. Космос – бурдюк мяса, костей, словоизвержений, страхов, надежд, ненавистей и инстинктов. Есть ли смысл, поисками которого так гордится человек?
Как хорошо! Счастье побывать в «башне» прекрасного. Впереди еще одно – Лувр. Недобро задумались химеры.
Нотр-Дам – храм действующий. По стенам, в углах – кабинки для исповеди. Священнослужителей не видно. В нишах по бокам встречаются редкие молящиеся. На входе размещены плакаты, извещавшие, что в храме действуют советы межконфессионального общения.
У алтаря, на полу, размещена деревянная люстра с медными украшениями. В специальные стаканы вставляются свечи. Их нет. И электрических лампочек тоже. Люстра на реставрации, а потому на полу.
Перед алтарем, на скамьях народу побольше. Молятся. В основном, женщины. Между скамьями расставлены низенькие подставки. На них встают коленями. Головы опущены, глаза закрыты, руки положены на сиденье скамьи, стоящей впереди. Ни криков, ни громких возгласов.
В глубине храма, справа, перед алтарем, большой деревянный куб – продолговатый, в два человеческих роста. По длине равный железнодорожному вагону.
Стены сооружения покрыты искусной резьбой – святые, молящиеся и воздевающие руки к небу. Уходить из места, где хорошо и благостно, не хочется. Но уже второй час дня, и нужно решаться на Лувр.
Покинул Нотр-Дам. Постоял возле двухэтажного дома, притулившегося к стене собора. Дом в белом и фиолетово-розовом цветении весенних деревьев.
Повздыхал, пошел прочь. Миновал церковку – маленькую, но так же с аркбутанами. На белой табличке надпись «St-Germain l’Auxerrois». На противоположной стороне улицы высится Лувр.
Расцветут «розы» витражей, «вздохнут» печально блики на стенах. Внутри истории нет ядра. Там – жидкое тесто человеческих инстинктов.
Уходят в утробину великие творения: ядра нет. Есть редкие пупыри-прорывы, дыры в мертвое пространство, где иллюзии совершенства и бессмертия. Тесто существования, как вражеские орды, накатывает на вершины. Кто понимает, бегут в оазисы, в эти осажденные башни. Там картины, витражи, скульптуры, латынь и органная музыка.
Внутри народ. Идут по периметру, переговариваются. В «утробе» творения чувствуешь себя в безопасности. Похоже на планету «Солярис» Тарковского. Серая масса за туманом, с бороздами, как в мозгу. Ползет, перетекает от края к краю.
Существование – сферический бурдюк, прерываемый вершинами пирамид, Александрийских столпов и Нотр-Дамов. Они «уходят» во влажную, разбухающую массу. Дело ускоряет Интернет. Ничего не закончено. Бензиновый двигатель фурычит на тридцать процентов. Не доведено до конца. Что такое – «конец»? Где он? Глухо рычат гибнущие органы. Прячутся в храмах людишки. Неизвестно, куда движемся в пространстве. Нет верха, низа, зада, переда. Космос – бурдюк мяса, костей, словоизвержений, страхов, надежд, ненавистей и инстинктов. Есть ли смысл, поисками которого так гордится человек?
Как хорошо! Счастье побывать в «башне» прекрасного. Впереди еще одно – Лувр. Недобро задумались химеры.
Нотр-Дам – храм действующий. По стенам, в углах – кабинки для исповеди. Священнослужителей не видно. В нишах по бокам встречаются редкие молящиеся. На входе размещены плакаты, извещавшие, что в храме действуют советы межконфессионального общения.
У алтаря, на полу, размещена деревянная люстра с медными украшениями. В специальные стаканы вставляются свечи. Их нет. И электрических лампочек тоже. Люстра на реставрации, а потому на полу.
Перед алтарем, на скамьях народу побольше. Молятся. В основном, женщины. Между скамьями расставлены низенькие подставки. На них встают коленями. Головы опущены, глаза закрыты, руки положены на сиденье скамьи, стоящей впереди. Ни криков, ни громких возгласов.
В глубине храма, справа, перед алтарем, большой деревянный куб – продолговатый, в два человеческих роста. По длине равный железнодорожному вагону.
Стены сооружения покрыты искусной резьбой – святые, молящиеся и воздевающие руки к небу. Уходить из места, где хорошо и благостно, не хочется. Но уже второй час дня, и нужно решаться на Лувр.
Покинул Нотр-Дам. Постоял возле двухэтажного дома, притулившегося к стене собора. Дом в белом и фиолетово-розовом цветении весенних деревьев.
Повздыхал, пошел прочь. Миновал церковку – маленькую, но так же с аркбутанами. На белой табличке надпись «St-Germain l’Auxerrois». На противоположной стороне улицы высится Лувр.