Ленинград. 28 декабря 2017 – 7 января 2018. 40

Ленинградская зимняя темень особая – влажная, ветряная. Растревоженнные мозги всюду ищут противоречия – в предложениях, поступках, в прошлом и будущем. Читатели книжек, долбанные силлогисты высокомерно заявляют: есть прошлое, есть настоящее, есть будущее. Прошлого уже нет, будущего еще нет, настоящее всегда несовершенно. Можно прожить жизнь удачливее. Проживание – всегда лишь преддверие полноты осуществления. Мифы про вечную жизнь, как обида за неполноту проживания. Лишь вечность – залог полноты. Рай – наилучший вариант. Ад – худший. Сил не хватает нести осознание несовершенства собственного существования. Лезут в петлю. Спасибо, предсмертную записку оставят. Кто посильнее – изначально зол, не удовлетворен. Здесь – дьявол. Доброта человеческая – прикрытие. Иной подход – есть лишь настоящее: настоящее «прошлое», настоящее «настоящее», настоящее «будущее». Полнота проживания настоящего в трех разновидностях – территория для бога-дьявола. Ленинград (думаю, и Стокгольм) тяготеет к варианту неполноты осуществления земного существования во всех ипостасях. Даже в настоящем – лишь неудачные и весьма неполные проявления его «жизни». В этом городе многие впадают в депрессию мутными ночами, сходят с ума короткими летними месяцами. Истерика белых ночей. Чудовищная жара (а еще и влажность!) коротенького июля. Отсутствие здоровой плотной тьмы ночами напоминает припадочный смех сошедшего с ума шута с бубенцами на колпаке. Жизнь вязко стекает в адскую щель небытия. Человек, рехнувшись, творит болезненно прекрасные проспекты, набережные из гранита, парки, фонтаны, дворцы. Штыри, вколоченные в каменные острова, удерживают поселение на краю безумия. Проза в Ленинграде запутанна, стихи тоскливы. Тут трудно представить пейзажи с симпатичными хатами, с белеными стенами, плетнями, соломенными крышами. В Ленинграде боятся изображать солнце, просторные долины рек в яркой зелени. Федотов в «Анкор, еще анкор» всунул в зимнюю избяную тесноту микроскопическое изображение деревенской улочки – да и сошел с ума. Не сверкает, а теплится талант русских пейзажистов. Никто в мире не создал столь емкий образ природной тоски, как Саврасов и гениальный юноша Васильев. «Грачи прилетели» - и это весна? Рожденных в Ленинграде инстинктивно тянет к местам, где вбиты сваи, не позволяющие городу сползти в потустороннее. Болезненно возбуждает, заставляет лихорадочно радоваться мысль – пока еще жив и не сошел с ума.
В слякотном, теплом декабре елка на Дворцовой площади, словно темная пирамида Хеопса, красные, синие огни гирлянды – предупредительные огни на взлетной полосе космодрома. Вся стена Генерального штаба – экран для мельтешащих бессмысленных инсталляций. Крутят здоровенную трубу с зеркальными перегородками. Цветные осколки хаотично, беспрерывно рушатся, создавая будоражащие мозг сочетания. Цветной чилийский перец. В центре светового месива можно различить тройку белоснежных лошадей, блистающие сугробы, ели. Тысячекратно усиленный девичий голос грохочет: «Когда часы двенадцать бьют, когда часы двенадцать бьют…». Звонко стучат молотки рабочих, собирающих высокий подиум. Увешивают мощными акустическими системами дюралевые перекладины. В ночь на 1 января произойдет традиционное безумие – десятки тысяч людей, разогретые водярой и пивом, распахнут глотки, безумные глаза, извергнут смех, похожий на ржание лошадей из квадриги бога Аполлона. Пока площадь окружена сетчатым забором. Проход через металлоискатели. Уже сегодня большие группы молодняка в красных колпаках Санта-Клауса водят хороводы. Наблюдал за ближайшей группой. Девушки, парни половина на половину. Один орет: «Давай, давай, круче!» Некоторые не держатся на ногах, падают на колени (это девки). Их резво подхватывают, ставят на ноги и теперь несутся в противоположную сторону. Продолжаю движение к Большой Морской улице.