Заметки на ходу (часть 537)

Картина нелепая. Особенно чемодан с вилками. Предметы мирного быта – носовые платки, ложки, часы с гравировкой, ручки для письма на цепочке, посреди смерти и бессмыслицы войны выглядят как-то трогательно и дико. Человек, плывущий по воле случая и судьбы, то ли обреченный на смерть, то ли нет, цепляется за эти милые безделицы, превратившиеся в последние щепочки, которые держат человека на поверхности жизни. Пусть эти бытовые мелочи совсем крохотные. Томик стихов в вещмешке, желтая фотография любимой женщины в бумажнике.
Не надо только эти предсмертные мелочи превращать в нечто грандиозное. Целый офицерский чемодан посуды! Все равно не поможет. Смерть обязательно настигнет – хоть с чемоданом, хоть без.
В восемьдесят пятом году (видимо, в восемьдесят пятом) Альфред Шнитке сочинил  концерт. Произведение предусматривало наличие альта. После работы над концертом Шнитке хватил удар. После инсульта он быстро угас.
Странная, изломанная музыка предсмертного опуса пробивается сквозь память. Черные пулеметы, носилки, восковые манекены французских офицеров в белых накидках от солнца. Перья туземцев, пришедших на службу к колонизаторам. Для бедуинов шилась форма. Она представлена в музее.
Музыка Шнитке в памяти ширилась, звучала громче. Какая-то егозливая, неуемная энергия французов-муравьев. Низенький Наполеон, гробницу которого я только что лицезрел.
Под странную музыку представились галльские корабли в Александрии. На них солдаты таскают каменные обломки из долины фараонов.
Войны с англичанами. С русскими. Австрийцы. Полки в полосатых рейтузах из Сардинии и Ватикана. Мрачные испанцы злобно шепчут во тьме кастильских ночей и точат о бруски тонкие кинжалы. Падают на колени черные быки. Матадоры пронзают говяжьи туши. Хлещет черная кровь. Быки хрипят. Глаза у них стекленеют и становятся такими же, как у дохлого вояки в дождливых лесах.
В вихляющемся потоке звуков, издаваемых альтом, возникают картины крестовых походов – отрубленные головы на шестах: то сарацинов, то французских и испанских рыцарей.
У Шостаковича музыка двадцатых-тридцатых годов кинематографична. Тапер-профессионал, наяривал в кинотеатрах. Его музыка той поры настигла меня, когда был Музее Советской Армии. Много какофонии, но жизнеутверждающей. Абсурд, но – наш, родной. Правда, посреди оптимистического гула, показался пробитый пулей китель генерала Черняховского и кожаные плети из нацистских лагерей.
«Придавил» меня концерт для альта с оркестром Шнитке. Эта музыка пропустила внутри усталого тела невидимые стальные спицы. Ощущение преображения моей природы. Пришло естество Терминатора. Кости, сухожилия, вены стали титановыми. Мозг живой и теплый. Какофония Шнитке.
Личные вещи де Голля. «Преображение» завершилось. Глаза навыкате, а губы распирает язык – должен вырваться на свободу и обвиснуть.  Не пустил шустрый язык на волю. Было стыдно. Хотя вокруг никого. Портфель, плащ и круглая фуражка де Голля. Сломанная игрушка, металлический абсурд, буйство слесарного хлама стало полным и приятным. Русский в сердце западной цивилизации переродился. Понятнее экспонаты. Звучит соответствующая музыка. Механизм заменен, но вышел из строя. Эта поломка стальной машинки была приятна.
Забрался на самый верхний этаж музея. Под стеклянными колпаками точные копии знаменитых крепостей Франции. Подъемные ворота, бойницы, башни. Равная роль в европейской истории рыцарских замков и средневековых церквей.
Шнитке стих. Ровными, деревянными ногами (Беккет!) вышел во двор и отправился в «подземелье» де Голля. Так показалось. Спускаюсь все ниже и ниже.