Заметки на ходу (часть 536)
Мы не заигрывались. Немцы тоже. Французы оторвались по полной. Прекрасное в оружии их увлекало больше, чем ужасное. Из-за этого и пришли к печальному итогу – против Гитлера продержались сорок дней.
Экзистенциалист Жан-Поль Сартр оплакивал в своих сочинениях позор Франции. Плотность «метафизического» пространства в музее оружия столь же высока, что и в музее д'Орсе. Эта тяжесть зародилась под куполом Наполеоновской гробницы. Но если в музее д’Орсе в итоге стало как-то трудно дышать, то здесь, при оружии, тяжесть все увеличивалась. Было лишь какое-то маленькое «окошко», через которое в душу как бы лился воздух. Некое томительное ожидание. Что-то должно произойти. И – произошло. Выходя из огромной, темной комнаты, в которой размещены доспехи японских самураев, заприметил у зеленоватой стены, за толстым стеклом, тусклый желтоватый блеск.
Это оказалось изящное католическое распятие. Небольшое голое тело Христа висит на кресте как-то беспомощно. Убогая тряпочка на бедрах, проколотый бок. Лоб мучает большой терновый венец, длинные волосы слегка растрепаны. За головой Христа – овальный медальон с изображением Девы Марии. Под ногами Иисуса, прямо на нижней оконечности креста, великолепно изображенный череп. Под этим ужасным символом смерти, в два ряда, идут небольшие бугорки (по пять с каждой стороны), чтобы крест не скользил в руке. А вот верхняя часть распятия несколько выдвинута вверх из-за медальона с Девой Марией. Это-то и есть самое ужасное – выдвинутая часть креста блестит свежей сталью. Острый, узкий кинжал. Скорее даже стилет. То есть сам Христос на кресте с черепом – просто ножны для смертоносного оружия.
Сам Христос исполнен ружейным мастером очень умело. Своей тощестью и беззащитностью Спаситель чем-то напоминает синюшнего Христа Ганса Гольбейна. Но то, что это не распятие, а смертоносный кинжал, меня не смутило. Казалось, именно этого и ждал. Крест-кинжал – то самое «отверстие», из которого шел свежий воздух, спасавший меня от музейной усталости.
Подумалось, что кинжал в виде распятия нисколько не противоречит, по ощущениям, Гансу Гольбейну и его Христу. Там – страдание без стали. Здесь – страдание и, на первый взгляд, дикость – стальной кинжал. Орудие для смерти – своей или чужой. И то, и другое – одно. Что-то самое важное в Париже мне стало ясно. Кинжал – страдание – распятие едины для людей, живущих в этом городе, в этой стране, в этой части света. Кинжал-то был сделан классно.
Пошли массовые виды оружия. Немецкий «Шлоссер» – такой же ветеран и работяга, как наш «ППШ». Пистолет «ТТ». «Вальтеры», и «Наганы». Потрясли французские пулеметы. Их множество и разных моделей. Понятно – колониальная империя. Папуасов нужно было укладывать тысячами и тысячами. Они с луками и копьями, а ты их из пулемета. Все логично. Папуасам повезло: столкнулись с людьми, для которых красота важна не как моральная категория, а как категория абсолютная. У французов распятие может быть кинжалом, а из изображения Христа может быть вынута категория вечной жизни и оставлена лишь торжествующая гибель и тлен.
Экзотические носилки, на которых носили колониальных военных чиновников, стали для меня откровением. Сколько папуасов несли жирное тело французского господина по улицам Алжира или Пномпеня. А походные столовые наборы командного состава! Мельхиоровые ножи, ложки, ложечки, спиртовые горелки и даже открывалки для винных пробок.
Все это аккуратно упаковано в большой желтый чемодан из кожи – застежечки, медные заклепки и кармашки. Садился французский офицер в землянке, укрытый банановыми листьями. Шумит тропический ливень, а вояка раскрывает свой походный чемодан, достает мельхиоровые кружки и тарелки, режет камамбер и пьет коньяк, чтобы не подхватить какую-нибудь тропическую заразу. В это время к землянке, тихо крадутся маленькие папуасы с бамбуковыми трубками, из которых они стреляют отравленными стрелками.
Плюнул такой бесшумной стрелкой голый папуас, попал в плотную, красную шею французского офицера – и вот уже его нет в живых. Сидит за столом труп. Всюду мельхиоровые ножи и вилки. Глаза остекленели. Изо рта – струйка белой пены, а на столе – разлившийся коньяк. Никого нет. Шумит по листьям экваториальная вода. Тихо отползают голые папуасы.
Экзистенциалист Жан-Поль Сартр оплакивал в своих сочинениях позор Франции. Плотность «метафизического» пространства в музее оружия столь же высока, что и в музее д'Орсе. Эта тяжесть зародилась под куполом Наполеоновской гробницы. Но если в музее д’Орсе в итоге стало как-то трудно дышать, то здесь, при оружии, тяжесть все увеличивалась. Было лишь какое-то маленькое «окошко», через которое в душу как бы лился воздух. Некое томительное ожидание. Что-то должно произойти. И – произошло. Выходя из огромной, темной комнаты, в которой размещены доспехи японских самураев, заприметил у зеленоватой стены, за толстым стеклом, тусклый желтоватый блеск.
Это оказалось изящное католическое распятие. Небольшое голое тело Христа висит на кресте как-то беспомощно. Убогая тряпочка на бедрах, проколотый бок. Лоб мучает большой терновый венец, длинные волосы слегка растрепаны. За головой Христа – овальный медальон с изображением Девы Марии. Под ногами Иисуса, прямо на нижней оконечности креста, великолепно изображенный череп. Под этим ужасным символом смерти, в два ряда, идут небольшие бугорки (по пять с каждой стороны), чтобы крест не скользил в руке. А вот верхняя часть распятия несколько выдвинута вверх из-за медальона с Девой Марией. Это-то и есть самое ужасное – выдвинутая часть креста блестит свежей сталью. Острый, узкий кинжал. Скорее даже стилет. То есть сам Христос на кресте с черепом – просто ножны для смертоносного оружия.
Сам Христос исполнен ружейным мастером очень умело. Своей тощестью и беззащитностью Спаситель чем-то напоминает синюшнего Христа Ганса Гольбейна. Но то, что это не распятие, а смертоносный кинжал, меня не смутило. Казалось, именно этого и ждал. Крест-кинжал – то самое «отверстие», из которого шел свежий воздух, спасавший меня от музейной усталости.
Подумалось, что кинжал в виде распятия нисколько не противоречит, по ощущениям, Гансу Гольбейну и его Христу. Там – страдание без стали. Здесь – страдание и, на первый взгляд, дикость – стальной кинжал. Орудие для смерти – своей или чужой. И то, и другое – одно. Что-то самое важное в Париже мне стало ясно. Кинжал – страдание – распятие едины для людей, живущих в этом городе, в этой стране, в этой части света. Кинжал-то был сделан классно.
Пошли массовые виды оружия. Немецкий «Шлоссер» – такой же ветеран и работяга, как наш «ППШ». Пистолет «ТТ». «Вальтеры», и «Наганы». Потрясли французские пулеметы. Их множество и разных моделей. Понятно – колониальная империя. Папуасов нужно было укладывать тысячами и тысячами. Они с луками и копьями, а ты их из пулемета. Все логично. Папуасам повезло: столкнулись с людьми, для которых красота важна не как моральная категория, а как категория абсолютная. У французов распятие может быть кинжалом, а из изображения Христа может быть вынута категория вечной жизни и оставлена лишь торжествующая гибель и тлен.
Экзотические носилки, на которых носили колониальных военных чиновников, стали для меня откровением. Сколько папуасов несли жирное тело французского господина по улицам Алжира или Пномпеня. А походные столовые наборы командного состава! Мельхиоровые ножи, ложки, ложечки, спиртовые горелки и даже открывалки для винных пробок.
Все это аккуратно упаковано в большой желтый чемодан из кожи – застежечки, медные заклепки и кармашки. Садился французский офицер в землянке, укрытый банановыми листьями. Шумит тропический ливень, а вояка раскрывает свой походный чемодан, достает мельхиоровые кружки и тарелки, режет камамбер и пьет коньяк, чтобы не подхватить какую-нибудь тропическую заразу. В это время к землянке, тихо крадутся маленькие папуасы с бамбуковыми трубками, из которых они стреляют отравленными стрелками.
Плюнул такой бесшумной стрелкой голый папуас, попал в плотную, красную шею французского офицера – и вот уже его нет в живых. Сидит за столом труп. Всюду мельхиоровые ножи и вилки. Глаза остекленели. Изо рта – струйка белой пены, а на столе – разлившийся коньяк. Никого нет. Шумит по листьям экваториальная вода. Тихо отползают голые папуасы.