i_molyakov (i_molyakov) wrote,
i_molyakov
i_molyakov

Сундучок зеваки. 73. Грезы цыгана с японцем

Граф (Лавров) врал, что приехал из Питера в деревенское поместье из-за цирроза. Камышев-следователь (Янковский) весь в белом. В отличие от графа, которого пронзила последняя в жизни любовь (дочь управляющего имением, Сашенька). Камышев болтался без любви. «Мой ласковый и нежный зверь» - о любви-трагедии, о любви-беде. У цыгана Лотяну – все о любви (и «Табор уходит в небо» по Горькому). «Шведская спичка» с Грибовым и Поповым. Чехов. «Медведь» с Жаровым. И любимая моя «Дама с собачкой» Хейфица (Савина-Баталов). Но фильм Лотяну удивителен. Среднее между Козинцевым («Гамлет») и Параджановым («Сок граната»). Чрезмерность почти на уровне луба. Вот-вот и зазвучит треньканье балалайки, заблещут медью бубны. Камышев приходит к издателю (серьезный мужик, переживший удар, но отчего-то ждал два дня, когда примут). У редактора на стене портрет Достоевского в какой-то неимоверно пышной ореховой раме. Сам редактор – копия Федора Михайловича. Фарс Лотяну – фильм не по мотивам «Драмы на охоте» Чехова, но еще и по мотивам всех эпизодов Достоевского, связанных с безумной страстью – женщин режут, душат, продают в проститутки, оставляют умирать голодными. Вроде бы, мотивы Федора Михайловича. Но не было у Достоевского лубковости. Не было у Антона Павловича пошлого мелодраматизма. А у Лотяну – все это есть. Намешан Чехов, Достоевский, а из кинематографистов – все советские мастера, исключая Александрова и «Кубанских казаков» (разве что, в начале, Камышев выпускает всех графских лошадей). Усадьба – разбита, заброшена, а кони, как с выставки. Кто кормил? Кто холил? Граф собирается заняться общественной полезной деятельностью и (в последний раз!) хлещет водяру. Это понятно и близко русскому человеку. У Лаврова глаза прозрачные, как сентябрьское небо. Удивительные глаза – нет в них глубины, но есть удивительная чистота, настоянная на крупной слезе. На Камышеве белые ботинки. Стволы берез белоснежные. Сытый красавец-конь, на котором в кадре впервые появляется Сашенька (Беляева), - сахарно-белый, до легкой голубизны. Сама Сашенька – в красном. В руке – черная птица. Зритель чувствует – птица будет театральным жестом отпущена. Ягоды спелой рябины на парковом мостике, как крупные капли крови. Лотяну - колорист-провокатор. Броско, зримо: белое – красное, зеленое – черное. Вот-вот наступит черед балалайки и гармошки. Полезет достоевщина вперемешку с чеховским пессимизмом. Но что-то происходит, звучат не гусли, а бессмертная мелодия Еуджении Доги (преувеличенно, почти до нелепой простоты, прекрасная) – и все преувеличения, перетяжки, традиционная лотяновская «цыганщина», сваленная в кучу, замыкается, дышит, живет. Будет жить еще много-много десятилетий. Выдающееся произведение не есть объект, идеальный по конструкции. С живым шедевром сталкиваешься при тотальном становлении чего-либо (либо зла, либо добра). Лотяновская «цыганщина» может проявляться на любой основе – Горький, Чехов. Она бы проявилась, даже если бы он снимал по Татьяне Толстой. Ценно то, что эту южную пошлость и простоватость мастер заявляет не как конец, но как эпизод, и зритель ждет продолжения. Продолжения не будет. Но люди благодарны за подаренную надежду. Завершающие эпизоды фильма – потрясенный издатель (мокрый лоб, конечно же, вспотел, волосы спутаны), а за окном, в зимнем дворе сидит на дровнях в дупель разорившийся граф, и глаза у него по-прежнему – не глубокие, но чистые. Мелодия Доги. Любовь. Смерть на ней, на такой порочно-прекрасной Сашеньке (читал, все-таки, Лотяну «Лолиту»).

Просматривая ленты Такеши Китано, все гадал – что мне в лице этого японца? Но лицо-то особенное. И фильмы – особенные. Не просто тупое мочилово. Кровь, убийства, смерть малолетних персонажей - лишь фон разговора о чем-то ином. В «Королевской битве» бьет фонтанами кровь, а музыка – европейская классика, Китано – там, где музыка. Смерть и разные затертые идеи (типа – все люди звери) – на другой стороне, за толстым-толстым стеклом, как опасные гады в террариуме. Так у Лотяну – тоже кровь, смерть, несчастная любовь. И у Китано – кровь, смерть – и несчастная любовь. Дело не в количестве изуродованного мяса (у Лотяну, к примеру, гораздо больше измученных и истерзанных душ). Дело в тотальном движении, в том, что зрителя еще что-то ждет там, за поворотом. Обратите внимание на актера Маркова у Лотяну (отец Сашеньки). Лицо, по выражению, один в один, как у Китано. На лице – горе и безнадега. И еще – у японцев уж если ужас – то ужас. Америкашки по японским мотивам пытаются что-то наснимать. Один «Американский пирог» получается. Попробовали бы они снять так, как снимал Лотяну, – не получилось бы и «Голого пистолета».

Оттого-то кажется: если бы в Чувашии появился свой известный режиссер, снимать фильмы так откровенно сочно, как у Лотяну, у него не поучилось бы. Была бы строгость и сдержанность, как у Бергмана.

Tags: Сундучок зеваки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments