Ленинград. 28 декабря 2017 – 7 января 2018. 2
Ю.-маленький, племянник, после окончания института проживает на съемной квартире, в Ленинграде. Работал в управляющей компании, обслуживающей Ленинградский военный округ. Параллельно подавал заявки и в «Газпром», и в питерские электросети. Парень сложный. Днем считает, вечерами пишет стихи и музыку. Ленинград – город революций. Неспокоен и сейчас. Ю.-маленький – на стороне недовольных. В уличных мероприятиях не участвует, но, великолепно владея электронной техникой, отслеживает борьбу в средствах массовой информации. Проживает уже несколько лет с некоей девушкой. Не расписываются. Детей нет, зато есть песни мрачного содержания, сочиненные на электропианино «Casio». Брат переживает о сыне. Когда глубоко вздыхает или задумывается, догадываюсь – думает о детях. Младшей дочери Анюте летом восемнадцатого года поступать в ВУЗ. И О., и Л., родители, очень хотели бы отправить дочь в Ленинград. Денег нет, и уже сейчас брат влезает в долги. Я продолжаю хлестко разглагольствовать, семья брата сидит, «положив зубы на полку». Мерзость нынешнего режима в давлении не на самого оппозиционера (это бог с ним!). Правящая сволочь давит на семью, родственников. Раньше можно было опереться на пенсионеров. Сегодня нельзя. Негодяи запугивают: будешь не с теми, выгоним с работы сына, невестку, иных родственников. Издеваются над учителями, врачами, заставляя бегать с агитлистками за нужную партию. Не будешь этим заниматься – выгоним с работы. Денег не будет. А поскольку учитель, врач – тетки, то им нечем будет кормить детей. При этом нет профсоюзов. Вместо коллективов имеем тупую алчную толпу штрейкбрехеров. Угроза голодной смерти и тупость, трусость населения – вот две опоры, на которых держится власть, разрушая страну. Кончится оккупацией наших земель, поскольку безыдейное общество не в состоянии воевать за страну. Но сейчас брату хорошо, а у меня на душе – редкие мгновения покоя. Сидим возле газетного ларька, и брат медленно переставляет сумки, заполненные соленьями-вареньями для Ю.-маленького. На сегодня это все, чем можем помочь племяшу. Оттого вкладываемся по полной в малое.
Объявляют поезд. Билеты приобретали в спешке. Я – в десятом, плацкартном, вагоне. Брат – в восьмом, на тридцатом месте (боковом). В моем вагоне заняты все места. Публика ниже средней. Бедный человек готов на себе нести поклажу. Везут – бери больше, кидай дальше. В Ленинград, как и в Москву, люди тащат баулы, чемоданы. Как мой брат. И все же мне хорошо. За плечами один рюкзачок. Когда протиснулся на свое (нижнее) место, казанцы уже расположились. Покупаю билет для себя за несколько месяцев до отправления и беру только нижние места. Третьи, багажные, места уже завалены невообразимыми по величине серыми мешками. Заметив мой удивленный взгляд, с полки, что надо мной, послышался надтреснутый голос старого курильщика: «Не бойтесь – мои. Сорвутся, так на меня. Ничего – они легкие. Там – березовые веники и немного дубовых. Положил и колючих, знаете…» - «Я сразу сказала: покалеченной быть не хочу. Навалил, понимаешь. Легкие у него. Для меня – тяжелые. Убери немедленно вниз. Пожалуюсь начальнику поезда», - это подала голос женщина с круглым, как блин, лицом и узенькими глазками. Дед, не ответив, накрылся одеялом, так что из-под него торчала лишь седая бороденка. Испуганно высунул голову, с круглыми воспаленными глазами и седой же копной длинных волос, да и накрылся снова с головой. Больше не слышал его за всю дорогу. Жив ли, умер ли? Плосколицая, бурча под нос, стала тискать пакеты под полку. Целлофан толст, груб. Пакеты использовались не один раз, страшно истерты, кое-где порваны. Шелест прямо-таки скребет по нервам: «Чего же вы разрешения не спросили, а лезете под мою полку? - это подала голос длиннолицая, костлявая старуха, уже разложившая по всему столику кроссворды. – Я же специально добивалась нижнего места», - и жесткий взгляд из-под очков. Я добрый. В споры хозяйствующих субъектов не лезу, хотя и у меня под полкой все забито чемоданами. Плосколицая: «Сами забили поклажей все пространство над полкой у молодого человека. Он же не возникает. И вы помолчали бы. Он же молчит. Интеллигентный человек, а вы – хамка».
Объявляют поезд. Билеты приобретали в спешке. Я – в десятом, плацкартном, вагоне. Брат – в восьмом, на тридцатом месте (боковом). В моем вагоне заняты все места. Публика ниже средней. Бедный человек готов на себе нести поклажу. Везут – бери больше, кидай дальше. В Ленинград, как и в Москву, люди тащат баулы, чемоданы. Как мой брат. И все же мне хорошо. За плечами один рюкзачок. Когда протиснулся на свое (нижнее) место, казанцы уже расположились. Покупаю билет для себя за несколько месяцев до отправления и беру только нижние места. Третьи, багажные, места уже завалены невообразимыми по величине серыми мешками. Заметив мой удивленный взгляд, с полки, что надо мной, послышался надтреснутый голос старого курильщика: «Не бойтесь – мои. Сорвутся, так на меня. Ничего – они легкие. Там – березовые веники и немного дубовых. Положил и колючих, знаете…» - «Я сразу сказала: покалеченной быть не хочу. Навалил, понимаешь. Легкие у него. Для меня – тяжелые. Убери немедленно вниз. Пожалуюсь начальнику поезда», - это подала голос женщина с круглым, как блин, лицом и узенькими глазками. Дед, не ответив, накрылся одеялом, так что из-под него торчала лишь седая бороденка. Испуганно высунул голову, с круглыми воспаленными глазами и седой же копной длинных волос, да и накрылся снова с головой. Больше не слышал его за всю дорогу. Жив ли, умер ли? Плосколицая, бурча под нос, стала тискать пакеты под полку. Целлофан толст, груб. Пакеты использовались не один раз, страшно истерты, кое-где порваны. Шелест прямо-таки скребет по нервам: «Чего же вы разрешения не спросили, а лезете под мою полку? - это подала голос длиннолицая, костлявая старуха, уже разложившая по всему столику кроссворды. – Я же специально добивалась нижнего места», - и жесткий взгляд из-под очков. Я добрый. В споры хозяйствующих субъектов не лезу, хотя и у меня под полкой все забито чемоданами. Плосколицая: «Сами забили поклажей все пространство над полкой у молодого человека. Он же не возникает. И вы помолчали бы. Он же молчит. Интеллигентный человек, а вы – хамка».