Ленинград. 28 декабря 2017 – 7 января 2018. 1
Мучительны предновогодние застолья с коллегами по организации. Навязчивая мысль: «Что здесь делаю? Кто это?» Не знаю, как эти люди относятся ко мне, но сошедшихся знаю только в лицо, плохо. Не просто плохая память на имена. Мозг упорно вышвыривает Иван Иванычей и Альбин Николаевень. Молодых среди нас немного. Стандартный набор характеров – подхалимы, активные бездельники (пройтись беззаботно – тоже труд), бесцельные труженики-молчуны. Два-три человека идейных. Цветник комплексов стареющих дам, откровенных старух. Приоделись, причесались – получилось: в душе озеро жалости к отцветающим годам и их ветшающим носителям. Все минусы старца во мне воплотились комплексно, оттого заметен. Начинаются танцы, и у меня заныли остатки зубов. Приглашенные певцы умелы. В областных филармониях остались еще грамотные кадры, но из-за нищеты провинций, брошенных на произвол, мастера поют и пляшут за копейки. Шикарный аккордеонист, уже чуть поддав, раскрасневшись, играет так хорошо, что празднующие выбираются из-за столов с дорогой водкой, шампанским, стремятся к елке, водят хороводы. Я, с дурацкой рожей, несусь по кругу. Кафе когда-то принадлежало ленто-ткацкой фабрике. Теперь – поминки, свадьбы, юбилеи, коллективные выпивки. Поддатые коллеги собираются флиртовать по-ветхозаветному, кричать: «Тостующие пьют до дна!», а у меня поезд Казань – Ленинград в 16.10. На улице слякоть, как и четыре дня назад в Москве. Сыплет дождь в сгущающемся мраке. И погоде, с ее морозным солнцем, суждено оставаться мало осуществимой фантазией. Словно изнасиловав, швырнула непогода на пожелтевшую траву мокрую дерюгу. Где она, ледяная свежесть? Кожа скучает по морозу – и руки, и лицо. Благословенный Канаш – ворота в иной, чудесный мир.
Брат О. сидит в «Гелентвагене» - толстый, умиротворенный. Идя на корпоративную пытку, прихватил брату 0,35 «Старого Кенигсберга». Мерседес-коробка (черный, с никелированными фарами и колесами) принадлежит Г. Сказали брату: «Сиди, мы скоро». Г. – вместе со мной, на гулянку. Скучный, выпить нельзя, ведь он за рулем. Выскакивает за мной, погружаемся в авто. О., средний брат, пострадал из-за моего длинного языка – негодяю деликатно указывал, что он – дерьмо. Президент Чувашии ничего не смог поделать, но вышвырнул братца с работы. Устроил слежку за сыновьями. Старшего посадить не удалось. Посадили младшего. О. с трудом устроился в одну организацию, но пришел новый президент, еще хуже Федорова. Развалил организацию, куда пристроился О. Больше года его никуда не берут. Денег нет – а ведь семья. Чтобы немного унять боль родного человека, с трудом достаю билет до Питера. Пусть выпьет (впрочем, он и выпил, не стал тянуть). Доехали до железнодорожной станции быстро, за веселыми разговорами, хохотом. У вокзала, когда выгружались, Г. успел сунуть О. солидную бутыль дорогущего виски. Тут брат и вовсе не заметил, что дождь сменился крупными хлопьями снега. Свистел ветер, гнал снег параллельно тротуару. Зал ожидания. Пассажиры различаются по направлениям. На Ленинградском вокзале – одни, на Казанском – другие. Канаш – маленькие сени Казанского вокзала. Публика – что здесь, что там: старухи в пуховых шалях, немыслимых вязаных шапках. Черные целлофановые пуховики. Даже валенки с галошами встречаются. Дядьки в криво сидящих ушанках, шапочках под названием «пидорки». Есть публика толстая, важная, дубово-деревенская. У среднего сельского класса ондатровые кепки (ничего более дикого представить не могу) и модные, в последнее время, поддергайки-дутыши. Пошлые девушки. Мы с О. – не средний класс. Беднота. На мне столетняя куртка покойного Константинова, на брате – измочаленная ветрами и мыслями кепка.
Брат О. сидит в «Гелентвагене» - толстый, умиротворенный. Идя на корпоративную пытку, прихватил брату 0,35 «Старого Кенигсберга». Мерседес-коробка (черный, с никелированными фарами и колесами) принадлежит Г. Сказали брату: «Сиди, мы скоро». Г. – вместе со мной, на гулянку. Скучный, выпить нельзя, ведь он за рулем. Выскакивает за мной, погружаемся в авто. О., средний брат, пострадал из-за моего длинного языка – негодяю деликатно указывал, что он – дерьмо. Президент Чувашии ничего не смог поделать, но вышвырнул братца с работы. Устроил слежку за сыновьями. Старшего посадить не удалось. Посадили младшего. О. с трудом устроился в одну организацию, но пришел новый президент, еще хуже Федорова. Развалил организацию, куда пристроился О. Больше года его никуда не берут. Денег нет – а ведь семья. Чтобы немного унять боль родного человека, с трудом достаю билет до Питера. Пусть выпьет (впрочем, он и выпил, не стал тянуть). Доехали до железнодорожной станции быстро, за веселыми разговорами, хохотом. У вокзала, когда выгружались, Г. успел сунуть О. солидную бутыль дорогущего виски. Тут брат и вовсе не заметил, что дождь сменился крупными хлопьями снега. Свистел ветер, гнал снег параллельно тротуару. Зал ожидания. Пассажиры различаются по направлениям. На Ленинградском вокзале – одни, на Казанском – другие. Канаш – маленькие сени Казанского вокзала. Публика – что здесь, что там: старухи в пуховых шалях, немыслимых вязаных шапках. Черные целлофановые пуховики. Даже валенки с галошами встречаются. Дядьки в криво сидящих ушанках, шапочках под названием «пидорки». Есть публика толстая, важная, дубово-деревенская. У среднего сельского класса ондатровые кепки (ничего более дикого представить не могу) и модные, в последнее время, поддергайки-дутыши. Пошлые девушки. Мы с О. – не средний класс. Беднота. На мне столетняя куртка покойного Константинова, на брате – измочаленная ветрами и мыслями кепка.