Москва. 23 – 27 декабря 2017. 52
Ветер стихал. Последний сильный порыв настиг за углом Манежа. Ощутил себя не прогуливающимся бездельником, а полярным путешественником. Захотелось в энное место. Нашел там же, у Манежа. Полегчало. Упрекают нынешние времена – есть правила написания, но нечего записывать. Что записать – найдется. Темы слабоваты, текст скучный, но даже графомания в никакие времена окажется значительным явлением. Еще и побогаче благословенных эпох окажется. Наступит «рассвет», но при условии одоления безвкусицы. Отталкиваться-то отчего-то придется.
Годы столыпинской реакции обогатились писаниями Сологуба. Живет уже более ста лет. Куда делся автор «Интердевочки»? В скучные времена запасается энергия для проникновения в страшное. Привет от Передонова. Всегда присутствуют две половинки в истории культуры, да и существования в целом. В двадцатом веке бытописателю лучше принадлежать к партии, присягать идеологии. Мазилка, оказавшийся в коммунистах, делал карьеру. Что делать с лучшими – Филоновым, Платоновым, Зощенко? Прорывные ребята чувствуют дух времени, но они же бездари во всем остальном. Богемная публика Первой Мировой войне не препятствовала. Даже лучшие – Маяковский, Есенин, Горький счастливо увернулись от передовой. Миллионы русского крестьянства препятствовали. Иконоборцы (умственные созерцатели) были в Византии. Этим же пробавлялся Лютер (в Швейцарии последователи Жана Кальвина были еще более крутыми). В России (вслед за греческим православием) с каждым веком относились к образу более трепетно. Антропоморфизм – купель моего естества. Не надо слов – подайте мне икону, порнографическую открытку, крымский вид на почтовые карточки. К черту полутона! Просто, но в безвременье помогает выжить. Разрушенные церкви с полустертыми образами – такое же общее место в советской литературе, как и производственный конфликт. Не говоря о кинематографе, живописи.
Между Историческим музеем и кремлевской стеной – бесплатный общественный туалет. Меня, в образе полярного исследователя, туда уже не влечет. Раньше должен был попасться. Бесплатный туалет – универсальное явление очеловечивания. Летишь по надобности к уединению и – плати тридцать рублей. Или пятьдесят. Денег может не быть. Деньги в пятитысячной купюре. Стальная дверка. Людная улица. Или садись посередине улицы, или обезобразь себя. От человека к животному, тяжело ушибленному стыдом, промежуток в сотни тысяч лет. Привходящие обстоятельства – у меня сломан держатель на молнии, заскочишь в нужник, собьешь в кровь пальцы, расстегиваясь. Часы физиологической потребности неумолимы. К старости она настойчивее. Мучения платности – ад, по сравнению с бесплатностью осуществления естественных потребностей. Ныряешь на длинную узкую лестницу, ведущую под землю. Без стыда распахиваешь куртку, копаешься холодными пальцами в забарахлившей застежке. Прыгать возле фаянсового чана, топотать ботинками, перебирая ногами, приходится недолго. Вот оно – чувство блаженства человека, покорившего вершину. Помещение чисто, пусто. Белые плиты пола блестят, играют бликами коричневые стены. Ослепительные раковины. Древним чудодеем превращаю ледяную воду в теплую. Играю, повысив температуру до кипятка и понизив до начавшего таять льда. Тепло разливается от рук к груди. Никель. Скользкость душистого жидкого мыла, рев немецкого сушильного аппарата.
Снова улица и очистившееся от туч небо.
Годы столыпинской реакции обогатились писаниями Сологуба. Живет уже более ста лет. Куда делся автор «Интердевочки»? В скучные времена запасается энергия для проникновения в страшное. Привет от Передонова. Всегда присутствуют две половинки в истории культуры, да и существования в целом. В двадцатом веке бытописателю лучше принадлежать к партии, присягать идеологии. Мазилка, оказавшийся в коммунистах, делал карьеру. Что делать с лучшими – Филоновым, Платоновым, Зощенко? Прорывные ребята чувствуют дух времени, но они же бездари во всем остальном. Богемная публика Первой Мировой войне не препятствовала. Даже лучшие – Маяковский, Есенин, Горький счастливо увернулись от передовой. Миллионы русского крестьянства препятствовали. Иконоборцы (умственные созерцатели) были в Византии. Этим же пробавлялся Лютер (в Швейцарии последователи Жана Кальвина были еще более крутыми). В России (вслед за греческим православием) с каждым веком относились к образу более трепетно. Антропоморфизм – купель моего естества. Не надо слов – подайте мне икону, порнографическую открытку, крымский вид на почтовые карточки. К черту полутона! Просто, но в безвременье помогает выжить. Разрушенные церкви с полустертыми образами – такое же общее место в советской литературе, как и производственный конфликт. Не говоря о кинематографе, живописи.
Между Историческим музеем и кремлевской стеной – бесплатный общественный туалет. Меня, в образе полярного исследователя, туда уже не влечет. Раньше должен был попасться. Бесплатный туалет – универсальное явление очеловечивания. Летишь по надобности к уединению и – плати тридцать рублей. Или пятьдесят. Денег может не быть. Деньги в пятитысячной купюре. Стальная дверка. Людная улица. Или садись посередине улицы, или обезобразь себя. От человека к животному, тяжело ушибленному стыдом, промежуток в сотни тысяч лет. Привходящие обстоятельства – у меня сломан держатель на молнии, заскочишь в нужник, собьешь в кровь пальцы, расстегиваясь. Часы физиологической потребности неумолимы. К старости она настойчивее. Мучения платности – ад, по сравнению с бесплатностью осуществления естественных потребностей. Ныряешь на длинную узкую лестницу, ведущую под землю. Без стыда распахиваешь куртку, копаешься холодными пальцами в забарахлившей застежке. Прыгать возле фаянсового чана, топотать ботинками, перебирая ногами, приходится недолго. Вот оно – чувство блаженства человека, покорившего вершину. Помещение чисто, пусто. Белые плиты пола блестят, играют бликами коричневые стены. Ослепительные раковины. Древним чудодеем превращаю ледяную воду в теплую. Играю, повысив температуру до кипятка и понизив до начавшего таять льда. Тепло разливается от рук к груди. Никель. Скользкость душистого жидкого мыла, рев немецкого сушильного аппарата.
Снова улица и очистившееся от туч небо.