Сказочница
Сильно потертая книжка,
Трудно ее читать.
Страшные, жуткие сказки
Липко ползут к листу,
Плачет от страха мальчишка –
Бабка читает зло:
Дом там с лапой куриной
Ступа и помело.
Белый скелет Кощея,
Мозг ковыряет пацанский.
Холодом в комнатке веет,
Конь подыхает ханский.
У стен деревянного терема,
У голого зимнего дерева,
Похожего на каргу,
Внучок прошептал: «Не могу».
Но это лишь начало –
Страниц еще немало.
Царя-дурака водили
К трем чанам, в белой рубахе –
Его топором не рубили,
Бросали в воду с размаху.
А он изо льда, да цел.
Плакать царь начинает –
Чует смерть и вспотел,
Чан с кипятком проклинает.
Звоном льют колокола –
Царь-то целый, ну дела!
Люд орет: «Ату его!
В кипяточек – одного,
Сварим и проверим,
Палачу не верим».
Не берет и кипяток,
Кожа слезла – он стоит.
Молоко в чану кипит.
Ярость молока – штука нелегка,
В молоке конец владыке.
Внучек воет воем диким.
На столе свеча горит,
Бабка спящая храпит.
Трудно ее читать.
Страшные, жуткие сказки
Липко ползут к листу,
Плачет от страха мальчишка –
Бабка читает зло:
Дом там с лапой куриной
Ступа и помело.
Белый скелет Кощея,
Мозг ковыряет пацанский.
Холодом в комнатке веет,
Конь подыхает ханский.
У стен деревянного терема,
У голого зимнего дерева,
Похожего на каргу,
Внучок прошептал: «Не могу».
Но это лишь начало –
Страниц еще немало.
Царя-дурака водили
К трем чанам, в белой рубахе –
Его топором не рубили,
Бросали в воду с размаху.
А он изо льда, да цел.
Плакать царь начинает –
Чует смерть и вспотел,
Чан с кипятком проклинает.
Звоном льют колокола –
Царь-то целый, ну дела!
Люд орет: «Ату его!
В кипяточек – одного,
Сварим и проверим,
Палачу не верим».
Не берет и кипяток,
Кожа слезла – он стоит.
Молоко в чану кипит.
Ярость молока – штука нелегка,
В молоке конец владыке.
Внучек воет воем диким.
На столе свеча горит,
Бабка спящая храпит.