Москва. 23 – 27 декабря 2017. 39

Церкви-новоделы стремятся обрести старенькое. Лучше всего икону. Дадут хорошую денежку – выпускники церковной живописи Ленинградского института живописи, ваяния и зодчества (между людьми – Российская Академия художеств) роспись осуществят, и неплохо получится. Нужна намоленность. Церковь в Горках оформлена недурно, но изюминка – в тяжелой раме, за стеклом, на поставце, чуть сбоку. Есть несколько старых, с выгоревшей краской, изображений святых. Постояв, молящиеся женщины, склоняют головы в платках, намотанных вокруг шеи, прикладываются к стеклу, покрывающему лик. Присмотрелся – вроде бы, девятнадцатый век. Искания внутри церковной среды не менее остры, чем восприятие русской интеллигенцией западных веяний. Модно нынче читать Игнатия Брянчанинова. Писал о народе как орудии гения из гениев (а это и есть антихрист). Антихрист, за счет народа нашего, осуществит идею всемирной монархии. Многие народы пытались пойти в подчинение всемирного самодержца, удастся же лишь нашему. Мрачнее Достоевского, совпадает с моими размышлениями: народ наш не носитель светлой веры, преодолевшей разум, вознесшейся к Идеалу. Идеал для него – Антихрист. Смерти не избежать, и лишь бесконечное терпение смертной безысходности удается осуществить только нам. Суперхристианство нашей Родины. Ей присуще безотчетное слияние с Антихристом. Хороший инструмент гения из гениев. Судить охальника за оскорбление чувств верующих! Батюшки, матушки, бедные сельские попики про воспарение духа, про святого Николая Кровавого, а Епископ Шевкунов, да в морду – никакой православной (начитался-таки Брянчанинова!) империей Россия не была. Внешними атрибутами ограничивались, глубокой веры не имели. И эти люди отлучили Толстого от церкви? Да писатель был больший христианин, чем некоторые нынешние епископы. Что ж с Брянчанинова-теолога, священника, взять, если он провозглашал время девятнадцатого века как последнее! Большевики, в лице вождя, несущие глубокие противоречия в культуре, легко образовались: взгляните на не истинно православных. Мы прогибаем Россию под марксистские догматы и марксизм – под Россию. Эти же, в лице собственных святителей, приминают ее к страшному – к кончине, к смерти, а смерть применяют к стране-кентавру, символ которой – птица из Петровской кунсткамеры. Осмелюсь предположить: западный раскол имеется, но он не так живуч и глубок, как наш. Дух англо-саксов почти улетучился, воцарилась бледная пустыня. Изживание духовного происходило в острой форме в Германии. Войны, стихийные бедствия ускорили оскудение. Кинематограф лишь ускорил кончину. Альтдорфер, почти из Средневековья, обусловил жесткость индивидуального ужаса. Там и раньше не все было в порядке: Ван Гог – певец жесткого цветового безумия – проложил дорогу экспрессионизму. Война, а на ней погибло много художников: немцы Август Макке, Франц Морн, итальянец Баттони. Вернувшиеся и пережившие бойню объединились в группу «Мост»: Эмиль Нольде, Макс Пехштейн, Отто Мюллер. Странный русский превратился в идеолога объединения «Синий всадник». Многим картины экспрессионистов (от слова «экспрессия», противоположное импрессионизму) есть мазня. Происходит малевание не просто красками, а всполохами адского пламени, выплескивающегося за границы физического тела. Завораживающая мощь безобразия, пожар умирающей души сливается в невыносимость воя. Про «Крик» Мунка не говорю. Его грозная мощь полотна под названием «Бревна». Выдающиеся безобразия творчества Эгона Шиле, Кирхнера, Жоржа Руо, Сутина, Явленского, Веревкиной раздражали Гитлера. Он приказал сжигать картины экспрессионистов. Сам же был экспрессионистом, устроившим разрушительный европейский перформанс разрушения и вопля. Орал, словно резаный.