Москва. 23 – 27 декабря 2017. 38
У церкви никого. Что тянет в подобные заведения меня? Музыкальные произведения нелегки для восприятия. Был бы в пустыне один, стал бы слушать квартеты Шостаковича? Слушаешь, а размышления искушают – не пустыня, а зал консерватории. Для кого играют виолончелист, альтист, скрипки? В пустоте сыграли раз, два. Тешили мыслью - с небес слушают? Слушают ли в аду? Заниматься гармоническими упражнениями соблазнительнее перед старухой с косой. Как играли оркестранты на гибнущем «Титанике»! Вокруг (во всяком случае, в знаменитой кинокартине) ужас, лихорадочное движение. Энергия распада неимоверно усиливает значение музыкального высказывания. Открывается неприятная суть: коллективная подпитка нематериальной энергией сильнее самого произведения. Смерть подставляет творцу более сильное плечо, нежели бесплотный архангел. Безразличная самоотверженность, неподвижность среди гибельного круговорота лжива. Противнее лицемерие перед смертью, нежели перед людьми. Восприняв дисгармонию лжи, могу воспринять (что противоестественно) дисгармонию звуков с наслаждением. Способен, насытившись двойной ложью, воспринять иначе себя, поверить, что визг скрипки в пустоте необходим. Представляю: мое одухотворенное злобой лицо не стыдно выставить перед иными, такими же. Я откликнусь на их утонченные лики, почуяв неуловимый дух разложения. Или буду принят в свое (их) сообщество. Пляска смерти. Вот на каком балу исполняются квартеты Шостаковича, сочинения Оливье Мессиана и Шенберга. Томас Манн писал об этом в «Докторе Фаустусе». А также Святитель Филарет, Митрополит Московский (великий хитрец в деле намеков и уклончивых недоговариваний) в текстах, называемых молитвами. Просил у несуществующего Бога: «Не знаю, что мне просить у Тебя. Ты один знаешь, что мне потребно, Ты любишь меня больше, чем я умею любить себя. Отче! Дай рабу Твоему, чего я сам просить не умею!» И так далее, и тому подобное. Текст молитвы, отпечатанный на добротной бумаге с виньетками, разложен на старинном, темного дерева, столике, внутри церкви.
Зашел же с легкого морозца, стянул шапку. Иконы – неведомые – в человеческий рост. Темно, пахнет тяжело, приятно. Придел большой, а лампадки (жирные, в масле, в красных ободках и медных узорах) висят перед иконами на длинных цепочках. Робею: как может дух, искупавшись в сладких испарениях янтарного масла, взлететь, напитавшись жиром запахов? Сравниваю церковный дух с пахучей кухней, где на сковородке жарятся куски жирной свинины с луком. Пряность и сладость – совместимы, а запахи равносильны по действию. Если бы православная молельня стояла, продуваемая на семи ветрах, а вместо масла в лампадах горели бы кристаллы льда, дух их был бы легкий, ледяной, снежной белизны стены украшал бы лишь крест, также белый, еле различимый над жертвенным камнем, жертву раскалывали бы серебряными топорами, а не резали бы ножом, чтобы швырнуть куски в теплую кровь вина – вот храм чистоты. Филарет знал, чего хочет душа. Ей надобны смертельные хороводы толп под бубны, гуделки, сопелки. Жирные запахи развратной духоты церкви. И эту мерзость Московский Митрополит предлагает оценить Богу? Унижение, интриганство, подлость. Сильнее унизить Бога, чем этот москвич, могли немногие. Сатанисты делают из Создателя Вершителя судеб, Творца, которого эти пигмеи вызывают на бой. Глупо. Нужно бы наоборот.
Войдя под своды центрального нефа, увидел трех женщин, одна из которых, безвольно опустив руки, стояла на коленях.
Зашел же с легкого морозца, стянул шапку. Иконы – неведомые – в человеческий рост. Темно, пахнет тяжело, приятно. Придел большой, а лампадки (жирные, в масле, в красных ободках и медных узорах) висят перед иконами на длинных цепочках. Робею: как может дух, искупавшись в сладких испарениях янтарного масла, взлететь, напитавшись жиром запахов? Сравниваю церковный дух с пахучей кухней, где на сковородке жарятся куски жирной свинины с луком. Пряность и сладость – совместимы, а запахи равносильны по действию. Если бы православная молельня стояла, продуваемая на семи ветрах, а вместо масла в лампадах горели бы кристаллы льда, дух их был бы легкий, ледяной, снежной белизны стены украшал бы лишь крест, также белый, еле различимый над жертвенным камнем, жертву раскалывали бы серебряными топорами, а не резали бы ножом, чтобы швырнуть куски в теплую кровь вина – вот храм чистоты. Филарет знал, чего хочет душа. Ей надобны смертельные хороводы толп под бубны, гуделки, сопелки. Жирные запахи развратной духоты церкви. И эту мерзость Московский Митрополит предлагает оценить Богу? Унижение, интриганство, подлость. Сильнее унизить Бога, чем этот москвич, могли немногие. Сатанисты делают из Создателя Вершителя судеб, Творца, которого эти пигмеи вызывают на бой. Глупо. Нужно бы наоборот.
Войдя под своды центрального нефа, увидел трех женщин, одна из которых, безвольно опустив руки, стояла на коленях.