Москва. 23 – 27 декабря 2017. 34

По залу разносится проникновенный женский голос. Зачитываются письма Ленину. Рядовой матрос Хабибуллин сообщает, что трудности революции временные. Народ одолеет невзгоды. Уголь, лес, земля, керосин и, почему-то, соль станут народным достоянием. Рабочие, крестьяне желают Владимиру Ильичу выздоровления. Язык коряв, беден, но чувства не запятнаны, чисты, искренни. Врывается голос вождя – легкая картавость, необычный тембр. Грубости нет. Нет и мощи, напоминающей удары молота. Тембр похож на легкий лист сверхпрочного титана. Не кувалда, змеиный язык кинжала. Слова, несущиеся из динамиков, просты, словно булыжники. Ильич кладет их плотно, просто, но в сознании Хабибуллиных они останутся до самой смерти. Уроды ржут: «Он Ленина видел». Я такой же матрос, обученный письму, счету, чтению. Если бы мне довелось видеть Ульянова, а тем более слышать, спустя десятилетия с гордостью говорил бы об этом. Слышу его опасный, но легкий тембр, не совпадающий с произносимым текстом: «Буржуазия Англии, Франции, Германии беспощадно обрушилась на новую Россию… Мы должны сохранить нашу страну…». Некрасивы роды ребенка. Велики страдания роженицы. Безобразен младенец. И что? Отказаться от продолжения рода человеческого? Инстинкт не позволит. Давшаяся жизнь заканчивается у всех одинаково – смертью. Мещанин хотел бы спокойного существования: «Сядем рядком да поговорим ладком». Хрен вам! История капризна, кровава, периодически заканчивается войнами. Они неизбежны, будут повторяться тупо, скучно, словно смерть. Чтобы убить, нужно сначала породить. И революции так же неизбежны, как и роды. Новое коряво. Хорошо об этом у Ромма в «Девяти днях одного года» (одержимый «революционер» Гусев, схватившийся насмерть с проблемой ядерного синтеза). Простые революционные и контрреволюционные бойцы (одному – соль и спички, другому – «Боже, царя храни») чуют кровь революции. Как у хищника, почуявшего добычу. У лучших не остается времени понять, что такое революция на самом деле (как у красного конника в исполнении Сергея Шакурова в фильме Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих»). Проходит время, и народившаяся новая аристократия (Наполеон) плодит множество исследователей. Они по косточкам, по минутам (историки же, твою дивизию!) раскладывают прошедшее, что войн, что революций. Обилие толмачей и летописцев – смерть революционности. Опасны экономисты, статистики, тайные аналитики спецслужб. Они аморальны, прикончат любого бунтаря, контрреволюционера, реваншиста, популиста, психа. Готовят кадры «засланных казачков», бесстрастно сообщают начальству данные соцопросов. Но сами – ни-ни, ни одного смелого шага. Презренные «градусники», фельдшеры при роженицах. Прожорливые монстры войн и катаклизмов. Их вера: «Все умрут, а я останусь». Не конец истории вообще, а относительная смерть истории внутри еще живого исторического процесса, свидетельство изначальной неудачи, затеи под названием «человек».