М., стоя у картины Шагала «Ворота еврейского кладбища», ворчал: «Почему некоторые не любят евреев? Говорят, что хитрые, жадные. Поминают Шейлока. Так он же не холоден. Они понимают обстоятельства, поступают соответственно, выжимают из самых дурных положений пользу. Себе, конечно, открыживают. Так есть что-то нужно. Природа больна временами – осень, зима, весна, лето. И снова. И так миллионы лет. Завтрак, обед, ужин. Нужно же. И из этой всемирной скукотищи извлекают добро. Тяжесть обязательного расчета, выживание, но грустно поет их скрипка. Плачет о вечной невозможности свободы. Ротшильд, нищий старьевщик, умирая, не о деньгах говорил сыновьям, а о любви, взаимопомощи, верности друг другу. Великая ценность семьи. Кубисты, сюрреалисты – не Шагалово. Держался вместе с друзьями-художниками, но в коллективе веселых нищих держался особняком. У него любовь высока, чиста. Люди, грубые животные, становятся от любви так легки, что летают в небесах. Мандельштам, Бродский, Пастернак – не злые ребята. От этого и одиноки». Идем от картины к картине – но от любви в небесах никто не парит. Есть, конечно, букет роз, сочный грубый, Константина Коровина. Коровин, смелый в мазках, беспощадный в тенях, словно злился на творимую красоту. К кому ближе Коровин – к Кузьмину, гомосексуалисту, или к брутальному Маяковскому? Думаю, к Маяковскому. Этот «рубит» слова, тот – образы. Практически все российское искусство на рубеже веков расколото, нигилистично. Пристроились с братом к большой группе посетителей, внемлющих тоненькой девушке-экскурсоводу. Тон у девушки восторженный. Что-то прекрасное видится ей в представленных полотнах. Не выдерживаю, лезу с вопросом: «Что же вы мимо портрета Керенского, исполненного Репиным, проходите? Или его же картина «Большевики»? Керенский – святой, лучик солнца падает на макушку. Его циник Бродский тоже рисовал. Понимаю – деньги. Репин всегда страдал всеядностью, конформизмом, политической неразборчивостью. Или был слишком разборчив. «Не ждали» (прямо-таки про сталинские репрессии картина), «Арест пропагандиста», «Отказ от исповеди», вдруг – мракобесие, глупость. Нет бы Ленина изобразить, про Конституцию же нарисовал в девятьсот пятом году. Не люди у Ильи Ефимовича, звери. Противно. Звериные рыла у маленькой девочки хлеб отнимают. Вот какие они большевики! Сатиру Репин превратил в мерзость, боялся возвращаться в Россию. Умелый художник, Бродский быстро сориентировался, рисовал Ленина нормальным человеком. Похороны вождя изобразил. Простили. Как и «красного графа» Алексея Толстого. И Прокофьева. Неплохо устроились, сделали много полезного». Экскурсовода аж передернуло, но, девушка культурная, ответила мягко: «Неверно говорите. В словах ваших много цинизма, злобы». Тут вступился М.: «Вы с людьми работаете. Видно же – «Большевики» репинские работа слабенькая. Художник будто бы торопится. Приставили пистолет к виску, напугали, он и давай малевать. «Запорожцев», «Крестный ход в Курской губернии» сравните с мазней, что тут повешена. Значит, и «Бурлаки» - ложь, всё – ложь. В итоге слабость и предательство». Заволновались слушатели. Жирная, лицом броская тетка раздраженно прошипела: «Не мешайте. Мы по тысяче рублей заплатили, а вы только по пятьсот. Купите экскурсию и разговаривайте, спорьте, сколько хотите». М. не сдержался: «Так вас, искусствоведа, за тысячу рублей купили. Ну и публика. Но – работайте, уплачено. Только людей не обманывайте». Тут и я, на помощь: «Видно, у нас сейчас вся публика такая». Грозно заурчала вся группа. Решительным шагом к нам двинулась администраторша: «Что такое, в чем дело?» Я: «Ничего. Экскурсоводу пару вопросов задали про Репина. Все остальные вопросов задавать не будут. Авторитаризмом попахивает даже здесь!» Удалились быстрым шагом к картинам мастера Григорьева. Всматриваемся в картину «Лики России». Та Россия, да не та, что изображена у висящего рядом Нестерова.